Елена Афанасьева – Театр тающих теней. Конец эпохи (страница 39)
А где же концертный «Стейнвей», на котором играла дочь управляющего Ральцевича?
Это и всё, что осталось от богатой струнной коллекции хозяина – скрипка Страдивари без струн?
Бывший их истопник Федот суетится. С проверкой приехал главный начальник этого самого Южсовхоза, в котором они с нянькой и Сулимом теперь «совслужащие», а с начальником еще и инспекция из какого-то КрымОХРИСа.
По внешнему виду ясно, что этот начальник не истопник. Представляясь, даже руку Анне целует, хотя это уж совсем против всех новых правил.
– Бонч-Осмоловский Глеб Анатольевич. Этнограф. Археолог. Музеевед. – Кашляет. – Туберкулез в свое время привел меня в Крым. С 1917 года после демобилизации лечился в Литовской туберкулезной санатории в Ялте, знаете, на Барятинской улице, дом восемь. Этнографическими экспедициями по татарским селам вокруг увлекся. Теперь… – Разводит руками. – Охраной национального достояния занят.
Приличный человек, а чем занят. Уверен, что национальное достояние охраняет, а не чужое имущество разворовывать помогает? Но тогда и она, Анна, разворовывать помогает?!
Бонч-Осмоловский знакомит сотрудников с тем самым представителем КрымОХРИСа, инспекцией которого их так всех пугали. К удивлению Анны, это не страшный комиссар, а Палладин. Владимир Иванович. Встречала его в Ялте на художественной выставке в 1918-м. Муж тогда проговорил с ним целый вечер, забыв о современном искусстве.
От мужа Анна знает, что Владимир Иванович академик Петербургской академии наук, ботаник, а после приезда в Крым – профессор Таврического университета, директор Никитского ботанического сада. И вдруг…
Палладин узнает Анну. Смущается. Кашляет. Взволнован. Не желает, чтобы «жена уважаемого Дмитрия Дмитриевича дурно думала о нем».
– Владимир Иванович, вам всё это зачем? У вас же у самого усадьба под Алуштой…
– Анна Львовна, своим именем я намерен спасти русскую усадебную культуру от разорения. Для того в ОХРИС и пошел, чтобы иметь возможность решительные меры для действительной охраны ценностей принимать. Лучше других понимаю, какую историческую ценность представляет собой годами и десятилетиями налаженный механизм каждой из этих усадеб.
– Только ценности из этих усадеб пакуются для отправки неизвестно куда – не успеваю новые листы в печатную машинку заправлять, чтобы всё изъятое зафиксировать. Печатала приказ, что всё свозят в Алупку, в Воронцовский дворец. Для чего?
Палладин пожимает плечами. Не знает. Не может сказать.
– Но усадьбы выживут! Выживут! Я за это поручился! В ином виде, но выживут.
– В каком «ином»?
– В тяжелые годы дворцы и парки, как самая дорогостоящая, поэтому уязвимая часть единых ансамблей, смогут прокормиться за счет доходов с виноградных, фруктовых и других сельхозугодий.
– Вы эти угодья давно видели? Выжженное поле. Нечем кормиться там. Вместо розариев уже два года картошку и лук сажаем. Не помогает. Ценности вывозят. И что дальше? Комиссары пить во дворцах и усадебных домах будут, как здесь у нас с расстрелянной позже горничной Марфушей пили, бокалы богемского стекла и мейсенский фарфор били.
– Ни в коем случае, Анна Львовна! Первый народный музей в Ялте, то есть в нынешнем Красноармейске, в бывшем имении Сельбиляр княгини Барятинской нашими усилиями уже создается – двести сорок восемь произведений искусства в первой экспозиции.
– А сама Барятинская где? Она же на инвалидной коляске!
Палладин снова пожимает плечами. Не знает? Не хочет говорить?
– Один дворец превратите в музей. А остальные?
– В имениях размещают санатории для рабочих и солдат. Часть реквизируют под нужды Южсовхоза, как ваше… Пока.
Палладин кланяется и вместе с Бонч-Осмоловским движется дальше с проверкой. А из его авто выгружают новые пачки рукописных описей и складывают около ее столика.
Печатать не перепечатать.
Имение Юсуповых. Ездили к ним в восемнадцатом году на пикник, Ирина Александровна приглашала – продуктов уже не было, каждый со своей картошкой или куском хлеба приезжал, но было весело! И шампанское еще было. Последний раз с матерью приезжали к Юсуповыми на чай незадолго до их отплытия с вдовствующей императрицей Марией Федоровной в апреле девятнадцатого. Неужели, всё это было с ней?
Списки. Списки. Списки.
Вечером Анна возвращается в бывшую Марфушину комнатку в доме прислуги, а списки бегут и бегут перед глазами.
В один из вечеров Оля приходит из комнаты няньки, где стоит ее кушетка. Плачет.
– Я умираю…
С трудом выговаривает, что ее штанишки испачканы кровью. У девочки месячные. Ее маленькая девочка выросла.
Анна сама себе всё еще кажется маленькой девочкой, которая еще и жить-то не начала, а у ее дочки уже месячные. Не то что «полотенец Листера», которые мать в тринадцатом году из Америки привозила, но и ни фетровых вкладок в панталоны, которые за нее и за мать всегда стирала Марфуша, ни плотных юбок, ни бинтов, ни марли теперь не достать. Ничего не достать. Анна сама мучается в такие дни, после долгого сидения за машинкой боится оставить пятна на стуле. А уж как девочку управляться в такие дни научить?
– Срамные порты самим шить! – приходит на помощь нянька. И правда, у няньки, Марфуши, у крестьянки Настёны, жены Семёна, никаких фетровых вкладок не было. А работ много было. Выживали же как-то. И они с Олюшкой выживут.
Нянька в бывшем Марфушином шкафу находит остатки плотной ткани, на руках шьет штанишки. Дальше учит Олюшку, как марлю, которая теперь на вес золота, правильно складывать, как к пуговице внутри портков пристегивать, чтобы пропитанная кровью марля на спину не уезжала, как менять, как стирать. Марфуши теперь нет, водопровода и канализации, устроенных матерью в имении, тоже нет – всё сломано и не починено. Стирать нужно в корыте. Самим.
Интересно, а как скачущие в бой комиссарши в такие дни справляются?
К февралю двадцать первого года выясняется, что их, совслужаших Южсовхоза, забыли внести в списки на продуктовое снабжение.
– Весь КрымОХРИС и подведомственные ему учреждения, в том числе ваше, были пропущены в плане госснабжения, – сообщает бывший истопник Федот. – Но это не отменяет необходимости и важности вашей работы! Карточки будут восстановлены со второго квартала.
Анна уже успела понять, что «квартал» – это не ряды домов от одной проезжей улицы до следующей, а три месяца года. Новые власти для чего-то делят год по кварталам.
«Будут восстановлены со второго квартала», значит, до конца марта ей, девочкам и няньке нечего будет есть. Совсем нечего.
– Печатайте, Анна Львовна! Печатайте! Диктую! – командует снова приехавший к ним Бонч-Осмоловский, сам бледный от голода.
«Положительный ответ», видимо, где-то не там положили. Ничего в продовольственном снабжении сотрудников не меняется.
Февраль держатся на последних нянькиных запасах – с каждого положенного им продуктового довольствия в декабре – январе она умудрялась откладывать непортящиеся продукты в тайник в шкафу. Еще при строительстве имения работники уговорили архитектора сделать тайники – стенки шкафов в двух смежных комнатах отсутствуют, чтобы в былые времен можно было где бутыль самогона, где и скопленные деньги прятать. Даже мать и немец-управляющий про такие тайные ходы и тайники не знали. Только теперь, извлекая из них последние запасы, нянька показывает секреты бывших их работников Анне – и тайны свои прятали, и тайком из комнатки в комнатку по ночам ходили.