Елена Афанасьева – Театр тающих теней. Конец эпохи (страница 33)

Нянька заходится в крике.

– Ирод ты окаянный! Скотинка чем виноватая?! Чем тепереча диточек кормить?!

Анна опускает лампу и выходит из бывшей конюшни, не в силах вынести зрелища разрубленной Лушки. Лушки, которую осенью 1917-го видела трехдневным теленочком. Лушки, которую сама научилась доить. И боялась, что шкура ее пойдет на куртки для комиссаров.

Иначе вышло. Сама Лушка пошла на пропитание обезумевшим казакам.

На большой кухне главного дома, где прежде повара готовили изысканные блюда и которой с прошлой весны никто не пользуется – для их скудных припасов и керосинки хватает, теперь на этой кухне в широких медных тазах, в которых прежде варенье варили – абрикосовое, вишневое, сливовое – варят еще не успевшие остыть части Лушки.

Анна чувствует прилив тошноты. Едва успевает выйти из дома, и ее выворачивает прямо за растущим около входа кустом лавра.

Позже нянька, перекрестившись, приносит с кухни мясо, накормить девочек, и зовет Анну.

– Покушай, горлица моя. Мяса, поди, с позапрошлого году не видала.

Но Анна не может даже видеть, как едят девочки, которым, конечно же, не говорят, что это Лушка.

Анна идет к своему обрыву. Смотрит на море. Волна за волной с исполинской силой несут свою мощь на берег. Час за часом. День за днем. Год за годом. Век за веком.

Она стоит над своим обрывом, с которого прыгала в детстве, а после не рискнула ни разу – беременной так остро захотелось полета, хотелось броситься вниз, но внутри ее была Ирочка, и рисковать ребенком было нельзя, а после не решилась.

Она всегда точно знала, что можно, а что нельзя. Откуда? Из причитаний няньки, из наставлений гувернанток, из слов матери, от знакомых, от общества, от учителей? Откуда она всегда знала, что можно, а что нельзя? Прыгать со скалы с ребенком в животе – нельзя. А почему нельзя? Кто сказал, что нельзя? А может, и ребенок внутри вместе с ней испытал бы счастье полета? И прыгать в штормящее осеннее море нельзя. Ноги судорогой сведет. Волна об утес швырнет.

Нельзя и всё! Почему?

Кто ей теперь может запретить? Мать, которая так далеко, что Анна теперь не знает, где ее найти? Муж, который не приехал за ними? Общество, которого больше нет – остатки того общества, еще недавно благородные офицеры, служившие за честь, царя и отечество, теперь вместе с казаками дожирают на кухне Лушку.

Кто теперь имеет право сказать ей, что можно, а что нельзя?

Анна подходит к краю своего обрыва. И, на секунду оглянувшись на груду камней над могилой Антипа, раскидывает руки. И… летит вниз.

Ничьи

Красные занимают Крым в ноябре.

Стоят беспримерные для этого времени года морозы. Привезенный некогда Саввой из Петрограда термометр показывает на улице минус 15 градусов.

Власть снова меняется. То ли шестой, то ли десятый раз за те три года, что прошли с осени 1917-го, когда они приехали в Крым, Анна со счета уже давно сбилась. Каждая последующая власть оказывается страшнее предыдущей. И что теперь? Еще страшнее? Куда еще?

Четвертый год она засыпает, не зная, какая власть начнет отдавать приказы с утра и какой флаг вывесят завтра на главном поселковом доме – трехцветный, красный, желто-голубой…

Врангелевцы уходят организованно. С начала ноября постояльцы начинают прощаться и уезжать – «на погрузку». Кто в Ялту, кто в Севастополь. Только тяжелый мужицкий дух давно не стиранных портков никак не выветривается из парадных залов.

Офицеры-постояльцы пугают ужасами красной власти, уговаривают плыть с ними вместе до Константинополя. Но плыть им с девочками некуда. И ждать нечего. Остается просто жить.

Красные входят как-то тихо. Или это ей только кажется. Шок восемнадцатого года не прошел, а загнан куда-то далеко вглубь себя. И каждый новый победный марш очередной новой власти уже не вызывает у Анны никаких эмоций. Кроме одной – ей с девочками и нянькой нужно выжить.

Прежде к этому добавлялось «…и дожить до…».

«…до того, как мать денег пришлет…»

«…до того, как уедем к нашим…»

«…до того, как вернутся “наши”…»

Теперь денег от матери ждать больше не приходится. Ехать некуда. А кто в этом водовороте «наши», кто «не наши», после убийства Саввы Николаем Константиниди она уже не понимает.

Не стало своих и чужих. Остались они одни. Ничьи. И нечего ждать. И некому их защитить.

Приказ № 1 Крымревкома от 16 ноября 1920 г.

1. Впредь до избрания рабочими и крестьянами Крыма Советов вся власть на территории Крыма принадлежит Крымскому революционному комитету, образованному в следующем составе: председатель тов. Бела Кун, зам. председателя тов. Гавен, члены: тт. Меметов, Идрисов, Лидэ, Давыдов.

2. Всем рабочим и служащим правительственных, общественных и частных учреждений и предприятий предписывается оставаться на своих местах и подчиняться всем распоряжениям революционной власти. Уклонение от выполнения сего распоряжения будет рассматриваться как саботаж и будет преследоваться по законам военно-революционного времени.

Указ новой власти Анна читает на афишной тумбе, когда приходится на перекладных ехать в Ялту за обувью для девочек – выросли из всего, а обувь не платье, из своего не перешить. Приходится доставать из тайника кольцо с прозрачным желтым камнем и латинскими буквами ICE на внутренней стороне, которое вдовствующая императрица подарила матери – больше башмаки покупать не на что.

На въезде в город Анна не видит знакомого указателя «Ялта». На его месте воткнут щит с надписью «Красноармейск».

На набережной она встречает писателя Сатина, который два года назад здесь же, в Ялте, на вечере после выставки вслед за Максом Волошиным читал что-то свое, невразумительное.

– Не уехали? Не ожидал! – И без остановки: – Поздравляю, голубушка Анна Львовна! Вместо Ялты у нас – извольте радоваться! Красноармейск! – Хлопает руками по бокам, как курица крыльями. – И можете себе представить, чем они эдакое чудовищное переименование мотивируют? Тем, что, во-первых, «Ялта оказалась конечным пунктом наступления Красной армии в 1920 году на юг», и, во-вторых, «с названием Ялта связывалось представление о городе-курорте, являвшемся прежде центром разврата и разгула кутящей буржуазии». Как вам такое?

Анна пожимает плечами, не знает, что сказать.

Сатин, по его словам, выживает тем, что пишет рассказы для «Ялтинской правды», то есть, теперь «Красноармейской правды».

Писатель достает из кармана гранки.

– Но это только цветочки! Ягодки вот они. Будет опубликовано в завтрашнем номере «Красного Крыма», они в той же типографии печатаются, оттиск прихватил. Приказ Крымревкома за номером четыре: «1. Всем иностранно-подданным, находящимся на территории Крыма, приказывается в трехдневный срок явиться для регистрации. Лица, не зарегистрировавшиеся в указанный срок, будут рассматриваться как шпионы и преданы суду Ревтрибунала по всем строгостям военного времени. 2. Все лица, прибывшие на территорию Крыма после ухода Советской власти в июне 1919 года, обязаны явиться для регистрации в трехдневный срок. Неявившиеся будут рассматриваться как контрреволюционеры и предаваться суду Ревтрибунала по всем законам военного времени. 3. Все офицеры, чиновники военного времени, солдаты, работники в учреждениях добрармии обязаны явиться для регистрации в трехдневный срок. Неявившиеся будут рассматриваться как шпионы, подлежащие высшей мере наказания по всем строгостям законов военного времени. Пред. Крымревкома Бела Кун. Управделами Яковлев». Поверьте мне, Анна Львовна! Отныне все перечисленные могут считать себя смертниками.

– Мы прибыли в Крым еще до их переворота, осенью семнадцатого. У нас с девочками нет иностранного подданства. Мы не офицеры. Нам ничего не должно угрожать. Не знаете, где детские башмаки теперь можно достать?

– Какие башмаки? Вы в учреждениях добармии работали?

– Нет. У нас в имении на постое офицеры и казаки стояли. Помимо моей воли. Корову нашу шашкой зарубили… Лушку…

– Анна Львовна, голубушка! Это еще хуже, чем учреждение.

– Что же делать? Идти регистрироваться?

– Ни в коем случае! Если солдатам и офицерам добровольческой армии постой давали, точно расстрел. Но если и сама пойдете – все тот же расстрел. Слышали, что в Багреевке ныне творится?! Массовые казни невинных! Не приведи Господь! Остается надеяться, что не донесут на вас, Анна Львовна. Но уж проверьте, кто про постой знает и донести может.

Про Багреевку она не знает, и изумить ее экзекуциями уже, кажется, невозможно. Чувства притупились. Будто она уже неживая. Ботинки для Ирочки волнуют ее теперь больше.

– Смотрите еще. – Писатель Сатин из другого кармана достает гранки полосы «Красноармейской правды». – Набрать успели, а в печать не вышла. Рассыпали полосу. «Представить к награде орденом Боевого Красного Знамени начальника Особого отдела Южного фронта Е.Г. Евдокимова, который во время разгрома армии ген. Врангеля в Крыму экспедицией очистил Крымский полуостров от оставшихся там для подполья белых офицеров и контрразведчиков, изъяв до 30 губернаторов, 50 генералов, более 300 полковников, несколько сот контрразведчиков-шпионов и в общем до 12 000 белого элемента, чем предупредил возможность появления в Крыму белых банд!» Командующий Южным фронтом М. Фрунзе».

– Почему не вышло из печати?

– Телефонограмма пришла из центра. Дошло до этого Фрунзе́, что такие награждения лучше по-тихому проводить. У каждого из «двенадцати тысяч белого элемента» родные остались. Есть кому мстить! – Писатель Сатин просто поток информации, которая из новых большевистских газет не просачивается. – Скажу вам больше, Анна Львовна! Из Симферополя представитель приезжал курировать прессу, якобы, свободную. Так подпивши после бани, рассказал, что Областком постановил ходатайствовать об отозвании из Крыма… барабанная дробь! Кого бы вы думали? Ульянова Дмитрия Ильича! Известно вам, кто это?