Мать выносит фото.
Матрос смотрит. Рыжая тоже. Тянут паузу. Судя по всему, боятся, что мать телефонирует этому самому Троцкому, которого в 1914 году, помнится, называла исключительно Бронштейном и «малообразованным позором еврейской нации». Но мать не Савва и теперь об этом благоразумно молчит.
– В таком случае все представители буржуазии мобилизуются на оборонные работы.
– У моей дочери грудной ребёнок.
– Ребёнка работать не заставят. Мобилизуем половозрелых и работоспособных.
4 апреля
Съездивший на работы ДмДм вернулся с волдырями на ладонях. Никогда прежде он не держал в руках лопату. Их заставили копать рвы «для обороны». Как он снова поедет на работы с такими руками, не представляю.
Мать предлагает прятать его в верхнем селе у Семёна. Муж не хочет:
– Что будет с вами, если я на работу не выйду?!
5 апреля 1918
ДмДм приходил ночью. Прогнала. Не готова пока. Даже жажда сына отступает, как подумаешь, еще один ребенок в такой неразберихе. Да и ему на работу утром рано.
Мать и ДмДм страдают без газет – их почти нет. Национализация типографий. Слухи о национализации вкладов.
Мать говорит, у нее всё давно в банках за границей, но оттуда их теперь не достать. Денег нет. Приходится сокращать работников. Больше половины приходится распустить. Что будет теперь с садом и парком?!
14 апреля 1918
Маша за завтраком: «Мама, я тебя люблю больше всех, даже больше себя!»
ДмДм больше не нужно ездить на работы. Говорит, все командиры работ разбежались. Слухи, что немцы у Перекопа.
Управляющий ездил в Ялту, все говорят о новой волне татарского восстания. Убили брата соседки Варвары Кизиловой, потому что пристройка к его дому в Гурзуфе закрыла вид на мечеть.
22 апреля 1918
Христос Воскресе! Светлая Пасха Христова.
Служба в церкви Вознесения Господня в Форосе. Олюшка выстояла всю всенощную. Машу и Иру не брали. Прихожане говорят, теперь расстреливают всех красных, кто бежать не успел.
Крым немецкий? Оккупационные войска под командованием генерала Р. фон Коша + с ними гайдамаки. Теперь мы в Германии? Или на Украине?
Управляющий Франц Карлович рад. Обещает нам, что жить станет спокойнее – после такого хаоса нужна дисциплина, уповает на немецкий порядок. Но как можно жить под властью тех, с кем четыре года воевали? Алёшенька Никифоров и Станислав Аренс погибли напрасно?
1 мая 1918
Ирочка первый зуб. И никто не подарил девочке серебряную ложку Фаберже, как Оле и Маше. Мать обещает, «как все уладится», да когда ж оно уладится! Пока дали просто серебряную из фамильных. Мир перевернулся.
Оля расстроена – Саша и Шура плачут. Их отцу Павлу, бывшему нашему конюху, который был председателем местного Совета, пришлось бежать. Жив ли он, не знают. Авто матери, реквизированное Советом, вернули. Но под расписку при первой же надобности предоставить на нужны немецкого оккупационного командования.
Немцы в Севастополе. Командующий оккупационными войсками генерал Кош объявил нас всех «туземцами» и ввел военное положение.
Сегодня в газете: «Германское военное судопроизводство будет применяться к туземным жителям в следующих случаях: 1) когда туземные жители обвиняются на основании законов Германского государства в преступных деяниях против германского войска и лиц, входящих в состав его; 2) при нарушении и неисполнении туземными жителями распоряжений и приказов, изданных военными начальниками». Как такое может быть?!
ДмДм в Севастополе видел Ирину Любинскую под руки с немцами. Как такое может быть?!
Приказано ко 2 мая сдать все имеющееся у населения оружие. Пистолет отца мать спрятала в тайник под обрывом, где и все ценности. Управляющий собрал все ружья, которыми от волков (кроме Антипки, разумеется!) работники защищаются, и собрался везти сдавать. Мать едва его остановила. Немец Штох никак не может понять, как это – не выполнить приказ немецких властей!
Франц Карлович во всем за оккупационное командование. Мать выгоняет его с должности «к чертям собачьим к вашим немцам». Работал у матери больше 17 лет, и вдруг такое.
2 мая 1918
Девочкам на завтрак не подали кашу. Нет молока. Без управляющего никто не заказал.
Тепло, но ветрено.
Мать ссорится с Набоковым. Тот призвал руководство кадетов считаться с фактом оккупации и готов войти в правительство. Она за Петрункевича (мужа С.Д. Паниной), который «верен антантовской ориентации». Не знаю, что значит, но ссоры всегда печальны. И так здесь совсем нет приличного общества, теперь еще и Набоковы не будут приезжать.
6 июня 1918
Оля – из «Медного всадника» на отлично.
Мать и ДмДм в Гаспре. С Набоковым примирение. То ли сам в новое правительство не вошел, то ли немцы его кандидатуру не утвердили. С матерью они сошлись, что Крым – часть России, и что кадеты категорически против включения Крыма в состав Украины, чем грозят оккупационные власти. Мать говорит о правительстве «немецкой марионетки Сулькевича» и что тот выпрашивает себе у кайзера Вильгельма II ханский титул! Слухи, что из императорских дворцов на побережье вывозят имущество и отправляют в Берлин.
18 июня 1918
Ирочку первый раз купали в море. Ей понравилось. Олюшка уже хорошо плавает. Маша немного трусит, хватается за ногу няньки, стоит у берега.
Нового управляющего найти невозможно. «Все неучи и шарлатаны», – утверждает мать. Продукты теперь заказывают повар и горничная Марфуша. Полная путаница.
ДмДм говорит: флот перестал существовать. В Цемесской бухте затоплено 14 кораблей.
10 июля 1918
Маша ветрянка. Нянька Никитична говорит: переболеют все девочки, чем раньше, тем лучше. Взрослые переносят тяжело, дети легко. ДмДм помнит, что в детстве болел. Мать не знает, болела ли она и болела ли я. Про меня помнит нянька – я тоже болела. Понятно, в детстве переболеть лучше, но так тревожно ждать, как заболеют другие девочки.
Перебои с хлебом. Булочек для девочек нет. Говорят, «таможенная война с Украиной». Гетман Скоропадский не признает самостоятельности Крыма и запретил ввоз продуктов.
Мать сама вместо управляющего ездила в верхние села, высчитывала доходы и расходы по новому урожаю, какой процент нужно отдавать на объявленные «обязательные заготовки». Многие крестьяне подались в город, с материнских земель ушли. Оставшиеся в селах после красной экспроприации считают земли своими. Мать говорит, жалела, что ружье с собой не взяла. У Семёна (видели осенью проездом со станции – сын Игнат, дочка Маруська – «маленькая разбойница», теленок или телочка, мать не спросила, жив ли), застрелили брата. Кто застрелил, Семён и не знает: «Все приходят, грабят и стреляют!» Мать уверена, что это были красные, но Семён говорит, много разных через село проходило. Мать оставила Семёна в Верхнем селе за старшего. Говорит, еда у нас будет. Кто бы сказал год назад, что буду радоваться тому, что у девочек будет самая простая еда!
12 июля 1918
Ветрянка и у Оли, и у Иры. Мажем всех раствором viridis nitens – бриллиантовой зелени. Хуже всего переносит Маша. Ирочка, по счастию, не может расчесать всё до крови. Олюшка уже понимает, что расчесывать высыпания нельзя. Маша еще не понимает, расчесывает, приходится привязывать к рукам плотные журналы, чтобы согнуть локти и чесать на животе, лице и руках не могла. Но до ножек дотягивается и расчесывает там.
В газете сообщение – немецкие водолазы в Ялтинской бухте поднимают со дна полуразложившиеся тела мертвецов с привязанными к ногам камнями. Пьеса ужасов.
15 июля 1918
Ветрянка у матери. Переносит много хуже, чем девочки. Жар. От раствора бриллиантовой зелени отказывается категорически: «Как я после с зелеными пятнами в люди выеду!»
Должна была ехать с Набоковым в Киев на съезд кадетов, а дальше и в Петроград пробовать пробраться, дом проверить и, по возможности, ценное вывезти, но вынуждена остаться. Злится от этого.
24 июля 1918
Плавала до третьего мыса. Впервые за всё лето. Легкость как в детстве.
Старший Набоков вернулся из Киева со съезда кадетов, до Петрограда не добрался, дома наши на Большой Морской не проверил. Владимир-мл. говорит, что пойдет добровольцем в армию после того, как закончится сезон бабочек, и «не во славу правого дела», а чтобы добраться до украинского хутора, где теперь его девушка. Как это романтично.
4 августа 1918
Заработал телеграф! Новости станут доходить быстрее!
Были в Ялте в театре. Первый раз за целый год. Давали «Сирано». Играли бездарно. Будто нет теперь хорошего театра, только тень его осталась. Но стихи Ростана, перевод, сцена и запах театра – всё волшебно! Немецкие военные в ложах злили. Вся жизнь теперь театр тающих теней нашей прежней жизни.
Вечером в ресторации большим обществом. Знакомство с поэтом Волошиным, о котором я столько слышала! Он нынче в Ялте, приехал из своего Коктебеля. Набоков привел его. Читал «Родина» – четырехстопный ямб с пропуском ударения на первой, второй и четвертой стопах. За ним свой рассказ читал писатель Сатин. Своеобразно. Не впечатлило.
После в ресторации мать и Набоков снова спорили о скучном: «Милюков поддержал немцев, а они за курс на “пассивное сопротивление оккупации”».
19 сентября 1918
Оля вчера спросила: «Мама, а кто родил первого человека?»
Набоковы съехали из Гаспры в Ливадию – в Дом Певческой капеллы. Младшим – Сергею, Ольге и Елене идти в гимназию, которой в Гаспре нет. С Олюшкой занимаемся дома, сдает экзамены в Ялте дважды в год. Следующий в декабре. Набоков Володя гимназию еще в прошлом году окончил и предоставлен сам себе. Гостил у нас. С Саввой поймали редкую бабочку – Hippolyte Euxinus. Говорили с ним о стихосложении – гекзаметры, ямбы. Володя анализирует стихи по системе Андрея Белого, чертит схемы. Я так препарировать стихи не могу. Но когда меня нет в комнате, мальчики говорят о женщинах и о плотской любви. Случайно слышала. Обдало жаром. Нехорошо это. ДмДм нужно с племянником говорить.
