Элен Славина – Огонечек для ледяного герцога (страница 35)

— Герцог прислал подкрепление. Деревня оцеплена. Ни одна муха не пролетит мимо нас, — его голос был привычно суров, но затем он понизил его, сделав интимным и предназначенным только для моих ушей: — Он передал, что гордится тобой, Раэлла. И ждёт.

От этих слов по моему телу разлилось теплое, почти болезненное облегчение. Он был жив. Он не просто оправлялся от раны — он думал обо мне. Чувствовал меня на расстоянии.

Весь остаток дня дом кипел деятельностью, похожей на исцеляющий ритуал. Стражники не просто помогали — они вплетались в жизнь дома: мужские руки ловко чинили разбитую калитку. Приносили охапки дров с хрустящим морозным запахом. Вносили мешки с мукой и крупами.

Бабушка, как добрая волшебница, колдовала на кухне, и скоро воздух наполнился запахами жареного лука, тушёного мяса и свежего хлеба — ароматами, которые по-настоящему означали дом, безопасность, жизнь.

Мать, укачивая Кая и укалдывая Флору, напевала им старую, как эти стены, колыбельную. Её голос, ещё недавно дрожавший от страха, теперь звучал ровно и умиротворённо.

А я вышла на порог.

Ночь была ясной, звёздной и до костей промозглой. Воздух обжигал лёгкие, пах чистым снегом, хвоей и дымом нашего очага. Я смотрела на тёмный, безмолвный лес, на ту сторону, где подо льдом бурлила река. Там больше не было угрозы. Там была только природа, холодная и равнодушная.

Ко мне тихо, неслышной походкой, подошла бабушка и накинула на мои плечи тяжёлый шерстяной платок, пахнущий лавандой и временем.

— Ты поступила как настоящая хранительница очага, внучка, — сказала она мягко. — Не убийством, а изгнанием. Ты сохранила чистоту этого места. Не осквернила землю кровью. И свою душу не запятнала.

— Я хотела её убить, — выдохнула я, не в силах солгать ей или самой себе. Признание вырвалось тихим стоном. — Больше всего на свете в тот миг я хотела её смерти.

— И это делает твой поступок ещё сильнее, — её старческая, тёплая рука легла мне на плечо. — Сила не в том, чтобы поддаться первому порыву ярости, а в том, чтобы обуздать её. Найти в себе волю остановиться ради чего-то большего. Ради них. — Она кивнула на освещённое тёплым светом окно спальни. — И ради него.

На следующее утро я проснулась от знакомого, почти забытого ощущения — абсолютного, глубокого покоя.

В доме стояла чуткая, звенящая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в очаге. Я надела теплое домашнее платье и вышла из комнаты. И замерла на пороге гостиной.

У камина, в том самом кресле, что накануне было осквернено присутствием Сибиллы, сидел ОН.

Талориан.

Любимый ледяной герцог.

Бледный, как снег за окном, с синевой под глазами, оттенявшей пронзительную голубизну его радужек, с тугой, аккуратной повязкой на плече. Но — живой. Настоящий. Его взгляд встретился с моим через всю комнату, и в нём не было ни вопроса, ни упрёка, ни даже удивления. Было лишь молчаливое, всеобъемлющее понимание и признание. Он знал. И принимал всё, что произошло.

Талориан не встал — рана, видимо, не позволяла, — но медленно, с некоторым усилием протянул мне руку.

Я пересекла комнату, и мои пальцы сжали его. Они были тёплыми, сильными, и их хватка была твёрдой и уверенной.

— Мне доложили, — сказал он тихо, и его голос был хрипловатым от усталости, но твёрдым. Его большой палец медленно, почти задумчиво провёл по моим костяшкам, снимая остатки невидимого напряжения. — Ты была великолепна. Как настоящая львица, защищающая своё логово.

— Она могла утонуть, — прошептала я, всё ещё цепляясь за последние сомнения.

Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки, а в глазах блеснул холодный, острый огонёк.

— Река в том месте мелкая. По колено. А течение выносит прямиком к лагерю моих людей, — он слегка пожал мою руку. — Её уже подобрали. Вытащили, отогрели и посадили под замок. Теперь её судьбу будет решать совет лордов. Справедливо. По закону. Не по прихоти.

Волна облегчения, острая и всепоглощающая, накатила на меня, смывая последние следы тревоги. Я не стала убийцей. И он, мой ледяной, непреклонный герцог, позаботился о том, чтобы всё было сделано правильно. Чести ради. Ради меня. Ради нашей любви.

— Спасибо, — мягко произнесла и я поцеловала его руку. Прижалась к груди любимого мужчины. А потом посмотрела ему в глаза. — А что с деревней? С людьми? — спросила я, наконец осмелившись задуматься о других.

— Бунт утих, как только ушла та, кто раздувал его, — его взгляд стал твёрдым. — Сибилла манипулировала ими, сея страх передо мной, перед тобой, перед будущим. Когда источник страха исчез… исчезла и причина для безумия. Они будут жить под моей защитой. — Он посмотрел на меня прямо. — И под твоей. Это твоя земля. Твой народ.

Он потянул меня к себе, и я опустилась на ковёр рядом с его креслом, положив голову ему на здоровое плечо. Он обнял меня, и его пальцы сплелись с моими волосами. Мы сидели так молча, слушая, как в доме просыпается жизнь: ровный гул голоса матери на кухне, счастливый, беззаботный смех Флоры, довольный лепет Кая.

Война закончилась.

Не громом сражения и лязгом мечей, а вот этим — тихим, солнечным утром в доме, полном любви, жизни и мира. И я знала, чувствовала каждой клеточкой — какой бы путь ни ждал нас впереди, мы пройдём его вместе.

Глава 43

Кажется, мне пора укусить тебя

За этим утром последовали дни, похожие на медленное, целебное затягивание ран. Дом Санклоу постепенно сбрасывал с себя оковы страха. Сперва робко, оглядываясь, а потом всё увереннее соседи начали заходить за советом к бабушке, приносить продукты в знак примирения.

Сначала это были просто поклоны у калитки, потом — молчаливое оставление лукошка с яйцами или горшка с мёдом на крыльце.

Однажды утром мы нашли там аккуратно сложенные дрова — молчаливое признание вины и просьба о прощении.

Талориан, несмотря на рану, взял бразды правления в свои железные руки. Он не карал зачинщиков — вместо этого он объявил об отмене королевского указа о сносе деревни.

Оказалось, что указ был подделкой, мастерски сфабрикованной Сибиллой. Новость облетела деревню быстрее лесного пожара, и последние льдинки недоверия растаяли. Теперь люди смотрели на его стражников не со страхом, а с надеждой.

Герцог Фростхарт расположил свой временный штаб в нашем доме, и вскоре большая горница превратилась в центр управления. Карты покрывали стол, гонцы приходили и уходили в любое время суток. И сквозь эту суету он всегда находил мгновение, чтобы встретиться со мной взглядом — быстрый, тёплый взгляд, который говорил больше слов. Иногда его пальцы легонько касались моей руки, когда я проходила мимо, передавая молчаливое «я здесь, всё хорошо».

Однажды вечером, когда дела были закончены, а гонцы разъехались, он остался сидеть у огня, глядя на пламя. Я принесла ему свежезаваренный чай — уже в новых, грубых глиняных кружках, которые бабушка с гордостью выставила на полку.

— Совет лордов вынес приговор, — сказал он без предисловий, принимая кружку. Его лицо было невозмутимым. — Пожизненное изгнание. За пределы королевства. Сибиллу лишили титулов и состояния.

Я молча кивнула, присаживаясь на коврик у его ног. Не было ни радости, ни торжества. Только тихое, холодное удовлетворение. Справедливость восторжествовала. Не месть, а закон.

— А что будет с… её сообщниками? С дядей Алриком? — осторожно спросила я.

Тень пробежала по его лицу.

— Алрик скрылся. Как крыса, почуявшая кораблекрушение. Но его найдут. — Он отпил чаю и посмотрел на меня. — Это старая рана моего рода. И её предстоит исцелить. Но не сейчас.

Он положил свою руку мне на голову, и его пальцы запутались в моих волосах.

— Сейчас… сейчас нужно строить. А не разрушать.

И мы строили.

По кирпичику, по слову. Его авторитет и моя связь с землёй создали неожиданно прочный союз. Он учился понимать нужды людей не из отчётов, а из разговоров с бабушкой за чаем, из наблюдений за тем, как детишки из деревни с любопытством таращились на его стражников, пока те не начали показывать им простые фокусы с монетками.

А я училась быть не просто дикаркой из леса, а той, кто стоит рядом с правителем. Училась сдерживать свой нрав, слушать и говорить так, чтобы меня слышали. И в этом мне помогал он — своим терпением, своей верой в меня.

Прошла неделя

Погода стояла морозная, но солнечная. Как-то утром Талориан, уже заметно окрепший, вышел со мной во двор. Мы стояли у забора, глядя на заснеженные поля и расползающийся в небо дым из каменных труб домов. Мой герцог прижал меня к себе и поцеловал в чуть заиндевевшие волосы. Мне было тепло и сердце мое горело от любви к этому когда-то ледяному мужчине.

— Мне скоро нужно возвращаться в столицу, — сказал он, глядя прямо перед собой. — Дела не ждут. Но я не хочу уезжать один. Понимаешь?

Моё сердце замерло. Я боялась этого момента и ждала его с нетерпением.

Он опустил глаза и я увидела, что там не было привычной суровости. Была какая-то новая, непривычная мягкость.

— Поезжай со мной, Раэлла. Не как гостья… — замолчал на мгновение, шумно выдохнул холодный воздух и облачко пара казалось застыло в воздухе, — но как моя жена. Как будущая герцогиня Талориан Фростхарт.

Время словно оцепенело, укутавшись дымкой.

Я слышала, как где-то далеко каркает ворона, как смеётся Флора в доме, как рубят дрова на окраине деревни.