Элен Блио – Развод в 42. Верни меня, мой генерал (страница 18)

Я его толком не разглядела. Заглянула в палату, потому что мне надо было срочно вытащить Богданова – его жене нужна была помощь. Вообще это был не мой этаж, не моё отделение. Пришла туда только из-за главврача.

Могла бы не пойти.

И не узнать…

Голова кружится, когда иду по коридору.

И долбит в мозг – Соболь, Соболь… вот он твоя шанс, Лана! Вот!

И страшно.

Потому что я совсем не готова…

- Значит, Кира моя скандал устроила.

Вздрагиваю от неожиданности, чуть не спотыкаюсь. Дышать не могу.

- Ой, Богдан Александрович, напугали.

- Извини, Светлана… Светлана же, да? – главврач смотрит, сканируя взглядом. – Всё в порядке?

Ничего не в порядке, потому что я всё-таки решаюсь спросить.

— Да, только… Скажите, а этот… Соболь, он… Сильно ранен?

Зачем я спрашиваю? Зачем? Какая разница?

Но Богданов отвечает, его не удивляет мой вопрос.

- Смотря что считать сильно. Если то, что его могло разорвать напополам - то ерунда. А ты что, слышала о нем?

А вот меня его вопрос пугает. Если Богданов расскажет Соболю, что им интересовалась медсестра Светлана?

- Я? Нет, просто… знакомая фамилия.

- Соболя у нас многие знают, он тут служил раньше. И вообще родом из этих мест.

Родом из этих? Почему? Нет, мой Соболь ведь москвич? Или я что-то о нём не знаю? Может, это вообще однофамилец?

- Ясно.

- Ну, местные дамы так точно его знать должны, - говорит с улыбкой Богданов, - Соболь красавец, все говорят, на киноактера похож какого-то.

На киноактёра.

Нет… не может быть.

Почему нет? Как раз очень даже может. Я вот только больше не могу смотреть фильм «Принцесса цирка»… А раньше нравился…

- Я не местная. – отвечаю, стараясь быть спокойной. – И… не люблю красавцев-киноактеров.

А Богдан Александрович опять улыбается. Словно что-то понимает.

- Вы не думайте, что он бабник, наоборот. Он у нас парень холостой.

Холостой?

- Неужели? Что так? – не выдерживаю, спрашиваю, не должна, но…

- Это вы уже у него спросите, если интересуетесь. – Богданов мне даже подмигивает, а меня словно кипятком окатывает. Стыдно.

И больно.

Очень больно.

- Я не интересуюсь, мне некогда, я просто так спросила, извините. Вот, мы почти пришли… слышите?

В коридоре моего отделения ругаются жена Богданова и какая-то молодая девица, вроде бы жена её сына.

Я не вникала в суть конфликта. Жена Богданова мне нравится. Красивая женщина. Я краем уха слышала, что она на самом деле пока еще не жена, и сын у неё был в зоне конфликта, она его искала, Богдан Александрович ей помог, ну и… Сына нашли. Но что-то там еще было. Связанное как раз с её невесткой, женой этого сына.

Слухи, сплетни… конечно в любой больнице, клинике, госпитале среди персонала это есть.

Да и в любом учреждении, думаю. Везде, где большой коллектив. Где работают мужчины и женщины.

Так всегда.

Про меня, наверное, тоже тут слухи ходят.

Кто-то из докторов узнал меня, кто-то учился в меде со мной одновременно.

Даже спрашивали, почему я не борюсь за свои права, ведь меня лишили возможности работать по профессии.

Я действительно не борюсь.

Пока у меня просто нет сил и времени на борьбу.

Причины моего отстранения действительно притянуты за уши.

И ужасны.

Смерть пациента – кошмар, о котором я не могла и подумать.

Мальчик наблюдался у меня. ОРВИ – обычный вирус. Пришли выписываться. Жалоб не было. Температуры не было. Я его выписала.

На следующий день утром ему стало плохо, заболел живот, но родители, несмотря на это отправили мальчика в школу. Он терпел, пока не стало совсем плохо. Медработников в школах теперь нет – сократили, есть медсестра на несколько учебных заведений. Классный руководитель вызвала «скорую», приехали довольно быстро, но пока осмотр, пока довезли до клиники. Перитонит. Септический шок. У него было слабое сердце. Летальный исход.

Это, безусловно трагедия.

Трагедия, в которой я не виновата!

Когда я его выписывала он не жаловался на живот. И температуры не было. Не было абсолютно никаких признаков! Но его мать написала в заявлении, что жалобы были и я их проигнорировала. А то, что она отправила ребёнка в школу с жалобами на острый живот – это тоже моя проблема, я же его выписала!

Разумеется, я бы могла доказать свою невиновность. В любой другой ситуации. Но не в этой.

Потому что посыпались и другие жалобы.

Самой обидной была жалоба матери мальчика-инвалида, которым я постоянно помогала, искала возможность получить квоту на реабилитацию, собирала средства, писала в благотворительные фонды. Благодаря мне они три раза съездили в самый известный центр помощи «Три сестры».

Для меня это реально был удар. Как она могла?

Я была еще в городе. С момента отстранения, до момента, когда меня отправили в диспансер, прошла неделя. Неделю я жила у Алисы пытаясь понять, как быть дальше.

Мать этого мальчика подошла ко мне на улице.

- Светлана Владимировна, простите меня. Я… я не хотела. Меня заставили. Они угрожали мужа уволить, а вы знаете, он у нас один кормилец, я работать не могу.

Я смотрела на неё молча. Я всё понимала.

- И еще… мэр обещал оплатить очередную реабилитацию, вы понимаете, это… это большие деньги для нас, мы сами не соберём.

Их заставили. Угрожали. Помогли.

Я понимала всё.

Но у меня рухнула вся моя жизнь. Что я должна была сказать? Всё нормально, я не обижаюсь на вас?

Я промолчала.