Элен Блио – Развод. Босс в ребро (страница 7)

Тарталетка уже не кажется такой вкусной. Куда мне? Я за фигурой слежу, а тут…

Нет, к чёрту. Глотаю чай, снимаю губами малины с тарталетки, кусаю.

Никакого удовольствия.

Почему-то перед глазами презрительный взгляд этого козла в пальто, и его слова про курицу и старуху.

Тарталетка горечью отдаёт. Да ну, нафиг.

Оставляю кусок на тарелке, запиваю чаем, хватаю телефон, выскакиваю из галдящего опен-спейса в коридор.

Дойти бы до дамской комнаты, хотя там тоже вечно чужие уши.

Отхожу чуть подальше.

Набираю. Не отвечает. Сбрасывает. И гудки какие-то странные. Почему? Потому что он в роуминге? Разве гудки отличаются?

Блин, я не знаю!

Хорошо, попробую через мессенджер, что у нас там осталось?

Снова мимо.

Вот же…

Ну, хорошо.

Записываю «кружочек», специально.

- Вадик, ты где? Быстро ответь мне, это очень важно! Где ты, Вадик? Ты меня слышишь? Если ты мне сейчас не ответишь, я тебя просто убью, ты понял? Я тебе устрою такой Новосибирск…

- И что тут происходит? Что за вопли посреди рабочего дня в офисном помещении?

Глава 7

Нет, ну это уже перебор!

Поворачиваюсь и отвечаю этому уроду, прямо, что называется «с ноги».

- Тебя, хамло трамвайное, не учили не лезть в чужие разговоры? Или ты думаешь, напялил пальто кашемировое и всё, все должны перед тобой ниц упасть? А не пошёл бы ты…

Смотрю на него, могла бы испепелить – испепелила бы, но потом замечаю рядом с мужиком нашего вице-президента, Лавыгина, который не то, что побагровел, буквально посинел, и смотрит на меня так, словно я привидение, призрак, или королевская кобра, раскрывшая капюшон.

Я, конечно, скорее третье. Кобра.

Где-то на задворках сознания мелькает мысль, что не стоило орать так на мужика, рядом с которым вице-президент стоит. Вот только я же его не видела, правда? Вице-президента. А наглого хама узнала по голосу, вернее, даже почувствовала.

- Вы… Реброва, что вы себе позволяете?

Вице-президент меня, естественно, знает, всё-таки я начальник отдела. Хотя непосредственно с ним и его отраслью я не работаю, но на совещаниях, конечно, пересекались.

- Артём Михайлович, извините, но у меня личные проблемы, я…

- Просто кабздец, Михалыч, что в этой вашей шарашкиной конторе себе бабёнки позволяют, а?

- Простите, Пётр Алексеевич, это… недоразумение, это…

- Херня это полная, а не недоразумение. Чтобы баба вот так смела орать?

- Простите, а что значит «баба»? Где вы видите «бабу»? Я вам не «баба», я начальник отдела.

- Ненадолго ты начальник. И баба –значит баба. Базарная. Старая базарная баба.

- А вы мужлан и шовинист! И хамло!

- Трамвайное, я понял. Что ж… Артём Михайлович, теперь я понимаю, почему рыночная цена вашей конторы упала ниже плинтуса. Не потому, что америкашки рынок нефти уронили, а потому, что ваше бабьё, куриный народ, вместо того чтобы работать кофеёк попивают, орут на всех подряд, и оскорбляют начальство.

- Я начальство не оскорбляла, и вообще…

- Реброва… помолчите, Христа ради… - сипит несчастный Лавыгин, но, как говорится, Остапа понесло.

- Как вы смеете так разговаривать с женщиной? Кто вам дал право называть меня бабой? Кто вам вообще дал право… - распаляюсь, понимаю, что ору, но я на диком взводе.

Заведена изначально тем, что произошло с Вадиком, что я не понимаю, где он и с кем, подозреваю измену и это меня просто из себя выводит. Сюда же приплюсуем происшествие на лестнице и то, что я этим Петухом гамбургским уже имела несчастье столкнуться и схлестнуться, и уже наслушалась дебильных оскорблений и идиотских слов. Поэтому сдержаться не могу.

Сдержанность, вообще не очень-то присущая мне черта. Многим приходится терпеть. Но, сказать по правде, меня вообще надо довести. Так-то я спокойная. Но вспыхиваю как бенгальский огонь, и потушить меня не просто. Зато и остываю быстро и забываю обиды тоже быстро. Правда, не всех это касается.

Этому медведю наглющему прощения точно не видать. Понимаю, что оно ему на хрен не сдалось, но и я тут не готова политесы разводить, кто бы он, этот Петруша, ни был.

На мои, вернее, на наши вопли из дверей отделов высовываются головы любопытных сотрудников, видят вице-президента, пугаются, прячутся. Не все, кто-то так и торчит.

А я продолжаю:

- Кто вам дал право так себя вести? Вы кто такой?

- Реброва…- стонет Лавыгин, но мне плевать. Вернее, не совсем плевать.

- А вы, Артём Михайлович, почему вы позволяете какому-то мужлану так разговаривать со мной? С женщиной?? С сотрудником, которая проработала в компании пятнадцать лет?

- Ангелина Ивановна…

- Ах, она еще и Ангелина… Ангелок, значит…

Смотрю на него очередным испепеляющим. Жаль, магия не работает.

- Послушай меня, Ангелина…

- Ивановна.

- Ивановна. Позволять мне что-либо не надо. Я сам себе позволяю. А позволяю, потому что могу. Потому что пока ты, Ангелина Ивановна просиживала тут в этой компании штаны пятнадцать лет, то есть, сорян, юбку, я строил бизнес. И построил. Хороший большой бизнес. Капитал заработал, который позволил мне всю эту вашу невероятной крутизны компанию купить. Со всеми потрохами. Поняла, Ангелина, свет, Ивановна? Поэтому я могу разговаривать как хочу. И никакие вице-президенты или… кто ты там, Лавыгин?

- Вице… да… прези… дент…

- Вот, никакие гребанные вице-президенты мне не указ. Ору как хочу, на кого хочу. И очень не люблю, когда орут на меня. Поэтому, Ангелина Ивановна, думаю, тебе всё ясно. Иди, собирай свои манатки, больше ты в моей конторе не работаешь.

Тадам…

А вот теперь наступает тишина.

Как в «Ревизоре». Как это называется?

А, немая сцена! Точно…

Да. Немая сцена.

Все замолкают.

Не слышно даже пролетающих мух, может потому, что их еще нет?

Ранняя весна. Очень ранняя.

- Что вылупилась, Ангелина? Что-то непонятно?

- Пётр… Пётр Алексеевич, я… вы… - вступается Лавыгин, который уже не багровый и синий, он белый, со лба ручьём течёт пот. Вот кому точно надо уволиться, иначе при таких проблемах с самоконтролем он себя тут до инфаркта быстро доведёт. – Вы… не стоит рубить с плеча… Ангелина, она…

- С хрена ли не стоит, Лавыгин, если я могу? Могу и рублю.

- Не можете. – у меня сердце колотится как стиральная машинка с не снятым транспортировочным тормозом, была у нас как-то такая история, лучше не повторять. Оно колотится, но я заставляю себя сохранять внешнее спокойствие.