Элджернон Генри Блэквуд – Вендиго (страница 3)

Угрюмые просторы этих удаленных от всего мира, совершенно безлюдных лесов вызывали в нем ошеломляющее чувство собственной ничтожности. В синей лесной дали, мреющей на горизонте, суровость глухих чащоб, которую можно было назвать только безжалостной и ужасающей, сгущалась в отчетливое предостережение, которое Симпсон прекрасно уловил. Он осознал свою полную беспомощность. Один лишь Дефаго, как символ той далекой цивилизации, где человек еще был хозяином мира, стоял между ним и страшной смертью от голода и истощения.

Поэтому он с трепетом наблюдал, как проводник, перевернув каноэ, шустро спрятал под него весла и принялся помечать зарубками стволы елей по обе стороны от почти невидимой тропы. За этим делом он непринужденно обронил:

– Слышь, Симпсон, если со мной чего случится, каноэ найдешь по зарубкам. Греби отсюда ровнехонько на запад, к солнцу, там и будет наш лагерь, понял?

То было самое естественное замечание, какое только мог сделать человек в подобных обстоятельствах, и Дефаго произнес его запросто, без всякой задней мысли, однако оно оказалось точным отражением чувств Симпсона в тот момент и очередным доказательством его полнейшей беспомощности перед лицом дикой природы. Они с Дефаго одни в этом первобытном мире, вот и все. Каноэ, еще один символ господства человека, надлежит оставить позади, и найти его можно будет только по крошечным желтым зарубкам на коре деревьев.

Тем временем охотники разделили поклажу, взяли каждый по винтовке и двинулись по неприметной тропке через скалы, поваленные деревья и полузамерзшие болота, огибая бесчисленные туманные озерца-самоцветы, и к пяти часам внезапно оказались на опушке: впереди расстилалась водная гладь, испещренная лесистыми островами всех возможных форм и размеров.

– Вода Пятидесяти Островов, – устало выдохнул Дефаго. – И солнце вот-вот макнет в нее свою старую лысую черепушку! – добавил он, неосознанно прибегая к поэтическому приему.

Они тотчас принялись готовить себе ночлег.

В считаные минуты благодаря умелым рукам, работавшим споро, ловко, без лишних движений, палатка уже стояла на месте, уютная и зовущая, туго натянутая, с постелями из ветвей пихты, а посреди лагеря пылал, почти не дымя, превосходный жаркий костер. Пока молодой шотландец чистил рыбу, которую они по пути сюда удили прямо с каноэ, Дефаго решил «малость побродить» по лесу в поисках лосиных примет.

– Глядишь, найду дерево, о которое они рогами терлись, – сказал он напоследок. – Или такое место, где под кленами вся листва подъедена.

Пока его маленькая фигурка таяла в сумерках, Симпсон восхищенно думал, как легко и быстро лес поглотил человека: несколько шагов – и все, нет Дефаго, будто и не бывало.

А ведь деревья здесь стояли нечасто, на изрядном расстоянии друг от друга; между огромными стволами елей и тсуг рос не густой подлесок, а тонкие березки и клены. Если бы не попадавшиеся временами поваленные громадины да не серые валуны, тут и там выставлявшие из земли угловатые голые плечи, можно было принять эту местность за обыкновенный лесопарк где-нибудь в родной Шотландии, а при большом желании даже увидеть, что здесь поработал человек. Однако чуть правее начинались обширные выжженные земли – brulé, как их называют, – пострадавшие от прошлогодних лесных пожаров, бушевавших несколько недель подряд. Черные обломки стволов, лишенные ветвей, торчали из земли подобно гигантским обгорелым спичкам: неизъяснимо пугающая и мрачная картина. Над пепелищем по-прежнему висел едва уловимый запах гари и мокрой золы.

Сумерки стремительно сгущались, на полянах темнело; единственными звуками, нарушавшими тишину, было потрескивание костра и тихий плеск волн о скалистый озерный берег. С заходом солнца ветер стих, и весь огромный мир стволов и ветвей замер в неподвижности. Казалось, вот-вот за деревьями замаячат могучие и ужасающие силуэты лесных богов, коим надлежит поклоняться в тишине и одиночестве. Впереди, в порталах, образованных гигантскими прямыми колоннами сосен, мерцала Вода Пятидесяти Островов: озеро в форме полумесяца протяженностью около пятнадцати миль и шириной около пяти в той части, где они разбили лагерь. Прозрачные и ясные розовато-шафрановые небеса – Симпсону еще не доводилось таких видеть – отбрасывали пылающие отсветы на воду, по которой, словно сказочные фрегаты заколдованного флота, плыли острова. Их тут было, конечно, не пятьдесят, а все сто; нежно лаская темнеющее небо вершинами сосен, они, казалось, взлетали и вот-вот должны были сняться с якоря, чтобы бороздить уже дороги небес, а не течения родного одинокого озера. Полосы цветных облаков подобно реющим знаменам сигналили об их отплытии к звездам.

Красота этого зрелища удивительным образом воодушевила Симпсона. Он закоптил рыбу и принялся за еду, обжигая пальцы в попытке одновременно сладить со сковородкой и костром. Однако его ни на минуту не покидала затаившаяся в глубине сознания мысль о полном безразличии дикой природы к человеку, о безжалостной и непроходимой глуши, которой до их судьбы не было никакого дела. Теперь, когда даже Дефаго его покинул, чувство одиночества овладевало Симпсоном все сильней, и он озирался по сторонам, прислушиваясь к тишине, покуда не различил в ней наконец шаги своего возвращающегося проводника.

Конечно, звук его обрадовал, но и вызвал совершенно отчетливую тревогу. Внутри сама собой возникла мысль: «Что бы я делал… что я мог поделать… если бы что-то случилось, и Дефаго не вернулся бы в лагерь?»

Они с удовольствием проглотили заслуженный ужин, состоявший из немыслимого количества рыбы и крепчайшего чая без молока, какой мог бы и убить человека, если тот не одолел перед этим тридцать миль пути без привалов и перекусов. Окончив трапезу, они закурили и принялись развлекать друг друга байками и обсуждать планы на завтра, смеясь и разминая усталые руки и ноги. Дефаго пребывал в отличном настроении, хотя и расстроился, что не нашел поблизости лосиных следов. Было уже темно, и уйти далеко он не решился. Да еще brulé вокруг – Дефаго с ног до головы перемазался сажей. Пока Симпсон наблюдал за проводником, его с новой силой охватила прежняя тревога: они были одни-одинешеньки в этой дикой глуши.

– Дефаго, – наконец сказал он, – этот лес такой огромный, что чувствуешь себя как-то неуютно, верно?

Он просто облек в слова собственные ощущения и не ожидал, что Дефаго воспримет их так серьезно, так близко к сердцу.

– Тут вы в точку попали, шеф, – ответил тот, уставив на Симпсона пытливый взгляд карих глаз. – В самую точку! У этого леса нет ни конца, ни края. – Он помедлил и добавил уже тише, словно обращаясь к самому себе: – Из тех, кто это понял на собственной шкуре, многие тронулись умом.

Его серьезные слова пришлись Симпсону не по душе, слишком уж зловеще они прозвучали в данных обстоятельствах. Шотландец невольно пожалел, что поднял тему. Ему вспомнился дядин рассказ о странном умоисступлении, какое порой находит на покорителей лесной чащобы: соблазн перед необитаемыми просторами оказывается столь велик, что они, не разбирая дороги, бредут все вперед и вперед, наполовину околдованные, наполовину обезумевшие, покуда не испустят дух. Симпсон подметил, что его проводнику не понаслышке знакомы чувства этих безумцев. Он переменил тему, заговорив о Хэнке, докторе и естественном соперничестве, которое теперь ведется между двумя группами охотников: кто первым заметит лосей?

– Если они весь день шли прямиком на запад, – беспечно заметил Дефаго, – то теперь нас разделяет миль шестьдесят. А Шатун, небось, знай себе набивает брюхо рыбой да нашим кофе!

Они вместе посмеялись над этой картиной. Однако небрежное упоминание шестидесяти миль вновь заставило Симпсона поежиться и осознать грандиозный размах этого края, куда они приехали на охоту; шестьдесят миль были каплей в море, двести миль – чуть больше, чем каплей. В памяти невольно всплывали истории о пропавших без вести охотниках. Страсть и любопытство, влекшие этих бесприютных странников все дальше и глубже в дивные лесные дебри, внезапно захлестнули и его душу. Чувство было чересчур резким и пронзительным – приятного мало. Симпсон невольно задумался, уж не настроение ли Дефаго вызывает в нем эти непрошеные мысли.

– Спой-ка песню, Дефаго, если еще есть силы, – попросил он. – Старинную вояжерскую песню из тех, что ты пел вчера вечером.

Он вручил проводнику кисет с табаком, а позже набил и свою трубку, пока легкий голос канадца струился над озером в протяжном, почти заунывном напеве, какими лесорубы и звероловы облегчают свой изнурительный труд. Песня обладала притягательным романтическим звучанием, навевая воспоминания о тех днях, когда американские первопроходцы покоряли новые земли, где индейцы и природа были заодно, сражения происходили едва ли не каждый день, а дом был гораздо дальше, чем сегодня. Голос Дефаго красиво и далеко летел над водой, а вот лес его проглатывал в один присест, не оставляя ни эха, ни отзвука.

Посреди третьего куплета Симпсон заметил нечто такое, что моментально вырвало его из мечтаний о давних временах и заставило вернуться в настоящее. С голосом Дефаго происходили странные перемены. Симпсон даже не успел осознать, в чем дело, как его охватила тревога. Он вскинул голову и заметил, что Дефаго, не переставая петь, пристально вглядывается в Чащу, словно что-то увидел там или услышал некий шум. Голос его стал стихать, сменился шепотом, а потом и вовсе умолк. Тотчас Дефаго вскочил на ноги, замер и принюхался. Как легавая, зачуявшая добычу, он стал часто-часто втягивать носом воздух, поворачиваясь то в одну, то в другую сторону. Наконец сделал «стойку» и уставился вдоль берега на восток. Зрелище было неприятное и пугающее, при этом полное необычайного драматизма. Симпсон наблюдал за происходящим с замиранием сердца.