Элджернон Блэквуд – Мистические истории. Святилище (страница 30)
После этого через северный вход вошли настоятель и каноник, а затем я увидел отца и с ним старого Палмера и двоих лучших его работников; Палмер стоял в середине хоров и о чем-то говорил с настоятелем. В руке он сжимал моток веревки, а его подручные – ломы. Вид у всех был обеспокоенный. Некоторое время они проговорили, а потом до меня наконец донеслись слова настоятеля:
«Ладно, Палмер, хватит попусту время тратить. Если вы считаете, что это удовлетворит жителей Саутминстера, я позволяю вам это сделать; но должен заметить, что я еще никогда не слышал столь отъявленного вздора, тем более от здравомыслящего человека вроде вас. Вы согласны со мной, Хенсло?»
Насколько я расслышал, Хенсло ответил что-то вроде:
«Ну право, господин настоятель, разве не учат нас не судить ближнего?»
Настоятель вроде как шмыгнул носом, а потом направился прямиком к захоронению, встал за ним, повернувшись спиной к ограждению, остальные с явной опаской тоже подошли ближе. Хенсло остановился у южного края надгробия, то и дело почесывая подбородок. После этого настоятель заговорил.
«Палмер, – сказал он, – как будет проще – поднять плиту сверху или вынуть одну из боковых?»
Старик Палмер и его подручные засуетились, осмотрели край верхней плиты, простукали южную, восточную и западную боковые стенки, северную же трогать не стали. Хенсло сказал, что лучше попробовать с южной стороны, потому что там светлее и больше свободного места. Тогда мой отец, до сих пор только наблюдавший, зашел с северной стороны, опустился на колени, ощупал плиту возле щели, поднялся, отряхнулся и обратился к настоятелю:
«Я прошу прощения, господин настоятель, но мне кажется, ежели мистер Палмер попробует сдвинуть эту плиту, она отойдет легче других. Как по мне, один из работников может поддеть ее ломом вот через эту щель».
«Ага! Благодарю вас, Уорби, – ответил настоятель. – Весьма дельное предложение. Палмер, скажите своему человеку, чтобы так и поступил».
Работник подошел, засунул лом внутрь и навалился на него, и как раз в тот миг, когда они все склонились над надгробием, а мы, мальчишки, дальше некуда вытянули шеи за край трифория, с западной части хоров донесся оглушительный грохот, словно с лестницы обрушился штабель тяжелых досок. Ну, что тут началось, за минуту не расскажешь. Само собой, поднялась страшная суматоха. Я услышал, как выпала плита, лом полетел на пол, а настоятель воскликнул: «Боже праведный!»
Когда я снова посмотрел вниз, оказалось, что настоятель распростерся на полу, работники улепетывают прочь от хоров, Хенсло спешит на помощь настоятелю, Палмер пытается остановить работников (так он говорил впоследствии), а отец мой сидит на алтарной ступени, спрятав лицо в ладони. Настоятель был страшно рассержен.
«Хенсло, прошу вас впредь смотреть, куда вы идете, – произнес он. – Ну упала досочка – и ладно, а вы все бросились наутек».
Хенсло попытался объяснить, что он просто стоял у другого края надгробия, но это не помогло.
Тут вернулся Палмер и доложил, что найти источник грохота не удалось и ничего вроде бы не падало, а когда настоятель закончил себя ощупывать, все столпились вокруг – все, кроме моего отца, который остался сидеть на месте; кто-то зажег свечу, и собравшиеся заглянули в могилу.
«Ничего, – заявил настоятель. – Что я вам говорил? Погодите! Там что-то есть. Что это? Обрывок нотной бумаги и какой-то драный лоскут – похоже, от платья. И то и другое – явно нынешних времен и никакого интереса не представляют. Надеюсь, что в следующий раз вы не станете пренебрегать советами образованного человека». В общем, он сказал что-то в таком роде, а потом удалился, слегка прихрамывая, через северный вход и напоследок прикрикнул на Палмера за то, что по его вине дверь открыта настежь.
Палмер бросил в ответ: «Прошу прощения, сэр» – и пожал плечами, а Хенсло заметил: «Мне кажется, господин настоятель ошибается. Я точно прикрыл за собой дверь. Он просто слегка расстроен».
Тут Палмер вдруг очнулся и спросил: «Минуточку, а где Уорби?» Увидев, что отец сидит на ступеньке, все подошли к нему. Он, похоже, уже немного пришел в себя и теперь вытирал лоб. С помощью Палмера он поднялся на ноги, чему я очень обрадовался.
Мне с моего места было почти не слышно, о чем они говорят, но отец указал на северную дверь в боковом нефе, отчего Палмер и Хенсло сильно удивились и перепугались. Вскоре отец и Хенсло вышли наружу, остальные же со всей мыслимой поспешностью водрузили плиту на место и закрепили цементом. А когда часы пробили полдень и собор снова открыли, мы с Эвансом потихоньку выбрались и разбежались по домам.
Мне страшно хотелось узнать, что так перепугало моего бедного отца; вернувшись домой, я обнаружил, что он сидит в кресле и прихлебывает из бокала, встревоженная мама стоит над ним, – и тут я не выдержал и во всем признался. Но отец почему-то не стал меня наказывать и даже не рассердился.
«А, так ты был там, да? И как, видел это?»
«Я все видел, отец, – ответил я, – кроме того, отчего раздался шум».
«Так ты видел, что сбило настоятеля с ног? – спросил он. – Что вырвалось из надгробья? Не видел? Ну и слава богу».
«Почему? Что это было, отец?» – спросил я.
«Да полно, ты наверняка все видел, – ответил он. – Или
Мне тогда больше ничего не удалось у него выведать, а позже он, судя по всему, застыдился собственного страха и, если я поднимал эту тему, тут же меня обрывал. Однако много лет спустя, когда я уже вырос и повзрослел, мы время от времени обсуждали эту историю, и отец всегда повторял одно и то же:
«Оно было черное. Все волосатое, двуногое, с горящими глазами».
Вот вам история этого надгробия, мистер Лейк; посетителям мы ее не рассказываем, и я вас очень прошу ни с кем ею не делиться, пока я не покину сей мир. Уверен, что и мистер Эванс, ежели вы к нему подступитесь, попросит вас о том же.
Так все и вышло. Но с тех пор минуло уже двадцать лет, Уорби и Эванс давно в могиле; именно поэтому мистер Лейк со спокойной душой передал мне свои заметки, сделанные в 1890 году. К ним он приложил зарисовку надгробия и копию короткой надписи на металлическом кресте, который поставили с северной стороны по центру, – оплатил это доктор Лайалл. Это цитата из Вульгаты, из 34-й главы Книги пророка Исайи, и в ней всего три слова: «IBI CUBAVIT LAMIA»[37].
Редьярд Киплинг
«Они»
Один красивый вид манил мой взор к другому, один высокий холм – к соседнему холму, и незаметно позади осталась половина графства. Любоваться пейзажами не стоило мне большого труда: знай себе двигай туда-сюда рычаг переключения скоростей, и дороги сами стелются под колеса. Пестрящие луговыми орхидеями восточные равнины сменились высокими холмами с тимьяном, остролистом и сероватой травой, а те в свою очередь – тучными хлебными полями и смоковницами прибрежной низменности, где на протяжении добрых пятнадцати миль слева доносится шум прибоя. Но когда я наконец повернул вглубь суши и залез в толчею мелких округлых холмов и густых лесов, все известные мне приметы исчезли из поля зрения. Миновав деревушку – крестную мать столицы Соединенных Штатов[38], – я оказался среди укромных поселений, где не дремали только пчелы, гудевшие в кронах исполинских лип над серыми нормандскими церковками; где быстрые, чистые, волшебные речки ныряли под каменные мосты, построенные для тяжелых подвод, чье безустанное движение никогда уже не возобновится; где десятинные амбары вместительнее самих церквей, а старая кузня хвастливо заявляет, что в лучшие времена ей довелось служить парадным залом в замке тамплиеров. Гипсолюбку я встретил лишь на общинном лугу, куда ее загнали сообща утесник, папоротник и вереск, протянувшиеся на милю вдоль старой римской дороги; немного дальше вспугнул лисицу, которая по-собачьи каталась в траве на солнцепеке.
Когда меня со всех сторон обступили лесистые холмы, я остановился и встал в полный рост, чтобы определить свое местонахождение по знаменитой высокой вершине с венцом из буковых деревьев[39] – главному ориентиру для окрестных долин в радиусе пятидесяти миль. Я надеялся, что характер ландшафта подскажет мне путь на какую-нибудь дорогу в западном направлении, к подножию венценосного холма, но не принял во внимание обманчивость лесного покрова. Повернув наугад, я сперва окунулся в сочную, словно омытую солнцем зелень старой, заросшей вырубки, потом неожиданно въехал в сумрачный туннель, приминая колесами прошлогодние, ворчливо шуршавшие листья. Над головой смыкался густой орешник: судя по всему, два или три поколения местных жителей не подрезали его и не прореживали – никто не помог худосочным замшелым дубкам и букам пробиться к свету. Дорога здесь превратилась в ковровую дорожку – коричневый бархат с нефритово-зелеными вставками из отцветших примул и редкими, хилыми, дружно кивавшими мне колокольчиками на белесых стебельках. Воспользовавшись тем, что еду вниз по склону, я заглушил мотор и просто катился вперед, вздымая палую листву и каждую минуту ожидая встретить бдительного лесника, но мирную тишину лесных сумерек нарушал лишь пронзительный крик сойки вдалеке.