Эл Полефф – Барон Семитьер: Мясорубка (страница 25)

Открыл ему отлично вышколенный дворецкий в идеально выглаженном фраке:

— Гведе Лючиани, репортер “Suare” к господину де Бриен. Мы пишем о знаменитых гражданах Лютеции.

— Ожидайте.

Вернулся слуга только спустя четверть часа. Барон успел с любопытством отметить, что граф определенно склонен к готической романтике: мрачные тона, искусственно состаренный кирпич стен без единого следа гобеленов, хрусталь и картины, изображающие великих деятелей прошлого, в тяжелых, позолоченных рамах. Их строгие лица, выписанные маслом, следили за каждым шагом гостя. Просторный вестибюль освещался голубым светом газовых рожков, что отбрасывали длинные тени на мраморный пол, выложенный черно-белыми плитами в шахматном порядке.

— Месье репортер? Следуйте за мной.

Дворецкий провел гостя в библиотеку, где в подушках мягкого кресла утопал потомок славного маршала. Его четырехсотлетний пращур в доспехах сурово взирал на Барона с огромного портрета на стене. Высокие потолки с лепниной в виде сплетенных ветвей поддерживали массивные дубовые балки. Полки шкафов ломились под тяжестью фолиантов, свитков и вручную переплетенных трактатов, чьи корешки источали слабый запах воска и плесени.

На длинном столе из черного дерева лежали инструменты: реторта с остатками коричневой жидкости, бронзовая астролябия. Рядом с ними стоял человеческий череп, окованный медью. На его лобной кости был вырезан странный символ, напоминающий арабскую четверку. В углу тикали напольные часы. Воздух был напитан смесью ароматов — старое дерево, сырость, эфир и восточные благовония.

Слуга указал на стул напротив графа. Лаваль де Бриен молча сверлил пришельца таинственным взглядом. Это был мрачный сорокалетний мужчина, с острыми, хищными чертами лица: высокие скулы, тонкий нос и пронзительные серые глаза, в которых читались холодный расчет и легкий намек на безумие. Он был одет в черный фрак с высоким воротником и вышитыми на лацканах оккультными символами. Под фраком была надета белая сорочка с кружевным жабо. На шее господина висел медальон с миниатюрным портретом девушки в доспехах. За спиной дворянина вытянулся в струну крепкий, лысоватый господин, кривой на один глаз, держащий в руке серебряный кубок с вином. Бывший католический священник по фамилии Прелати. Семитьер про себя усмехнулся, но внешне подал виду.

— Добрый день, месье граф! Меня командировали к вам из еженедельника “Suare”, чтобы записать для читателей журнала рассказ о вашей удивительной жизни, — затараторил Барон, буквально на глазах перевоплощаясь в прожженного газетчика.

Наперсник графа наклонился и что-то прошептал. Хозяин дома кивнул и неожиданно высоким голосом спросил:

— О, это прекрасно! Как поживает ваш редактор, месье Левин?

Барон удивленно поднял левую бровь:

— Вы ошиблись. Месье Левин пишет для “Вечерки”. Нашего старика зовут фон Эрвас. Но все равно очень приятно, что такие важные персоны живо интересуются прессой!

Граф расслабился и даже попытался улыбнуться:

— Простите, месье…

— Лючиани, господин де Бриен.

— Действительно. Сейчас у нас есть масса недоброжелателей и завистников, желающих проникнуть в наши тайны, а потому я был вынужден пойти на эту маленькую проверку. Итак, спрашивайте. Что интересует вашего редактора?

Семитьер, важничая, вытащил из сюртука блокнот и карандаш, с серьезным видом полистал его. Поднял взгляд на своего визави:

— В высшем свете ходят слухи о том, что вы — алхимик. Это правда?

— Чистейшая. Я основал орден “Новая заря” и мы практически вплотную приблизились к созданию философского камня.

— Как же, наслышан. Кажется, своим знаком вы избрали символ древнеримского архитектора Витрувия? Правда, во вскрытом виде и с разложенными по краям органами. Вполне сочетается с вашим домом — прямо картинная галерея для любителей мрака. Подскажите, где вы учились резать плоть? Или этот талант просто пришел с возрастом? Только не говорите, что убивать вы начали из-за дурных отношений со своим папенькой!

Граф вскочил на ноги, сжав кулаки. Барон поднял руку вверх, приложив вторую к уху, будто прислушиваясь. В коридоре раздался глухой звук удара, чей-то сдавленный хрип. Дверь распахнулась, на пороге стоял Пьер Лютен. За его спиной виднелись ноги лежащего на ковровой дорожке дворецкого. Прелати отшвырнул в сторону кубок и бросился к стене, на которой висела солидная коллекция холодного оружия. Подручный Барона молниеносно поднес к губам деревянную трубку длиной в ладонь и резко в нее дунул. В шее чернокнижника алым цветком расцвели перья дротика. Он охнул и тяжело осел на пол. Гведе щелкнул хитрым замком на трости и извлек из нее длинное тонкое лезвие, направив его в грудь графа:

— Присядьте, де Бриен. Впрочем, мое чутье могильщика подсказывает мне, что сидеть вам осталось недолго.

Лютен подошел к Барону и зашептал ему на ухо. Барон хмурился и изредка кивал. Когда слуга закончил отчет, Семитьер благодарно кивнул:

— Спасибо, дружище. Будьте так добры, найдите телефонный аппарат и расскажите все то же самое Раффлзу.

После этого он развернулся на каблуках и вперил колючий взор в лицо несостоявшегося алхимика:

— Продолжим. Так когда вы начали кромсать трупы и для чего это вам? Небось, скажете, что сие велел проделывать сам Сатана?

Де Бриен стиснул подлокотник так, что побелели костяшки пальцев, но голос его оставался ровным:

— Что вы несете, Лючиани? Или как там вас зовут в действительности? Я ученый, а не мясник с рынка и у меня нет нужды что-то “кромсать”. Если вы обвиняете нас в чем-то, то делайте это прямо, а не морочьте мне голову.

— Можно и не морочить. Только сперва сообщите мне, где вы находились в ночь на понедельник, когда была обнаружена зверски убитой некая Даница Новакович? Судя по тому, что я видел, ей весьма искусно вскрыли грудную клетку и наполнили ее ливером. Выглядело как работа мастера — вроде вас. Кстати, зовут меня Барон. Барон Гведе Семитьер. И я не могу сказать, что рад знакомству.

Спокойно, но с легким раздражением в голосе, граф ответил:

— Я не покидаю свой дом по ночам. И уж тем более, не шляюсь по трущобам за какими-то, судя по фамилии, сербками. Это ваши фантазии, а не мои. Гляжу, у вас значок могильщика. Лучше бы вы занимались своим делом. Теперь же я точно вызову вас на дуэль и проткну, как перепелку.

В голосе Семитьера прорезался металл:

— Фантазии? Возможно. Но вот что любопытно — свидетель видел рядом с трупом фигуру человека, одетого как дворянин. А ваша одежда внизу… Ах, да, забыл сказать. Мой слуга обнаружил подземный ритуальный зал, о котором вы, конечно же, ничего не знали. Понимаете, тайны, они как хорошее вино. Их всегда стоит в первую очередь искать в погребе. Так вот, ваша одежда, найденная в подземелье, испачкана кровью. Или это вы варили алхимические зелья и случайно порезались?

Де Бриен нервно сжал руками подлокотник кресла:

— Что вы несете? Какая кровь? Да, моя рабочая одежда изрядно запятнана. Но если вы отдадите ее в любую завалящую лабораторию, там быстро определят, что пятна от вина или кармина! Мои занятия это наука. А у вас ничего нет, кроме домыслов и незаконного проникновения в чужой дом.

— Наука, говорите? Забавно, что она у вас пахнет эфиром и смертью. Скажите-ка, месье де Бриен, как вы объясните стеклянные сосуды в вашем подвале? Один из них, к слову, еще теплый — будто кто-то недавно вынул из него… например, печень. Или это тоже часть вашего «философского камня»?

— Вы. глязный ублюдок! Вы шарили в моем доме без дозволения! Это не доказательство. Сосуды — для химических опытов, а не для ваших грязных выдумок. У вас нет права здесь копаться!

Барон подошел вплотную к графу и наклонился к его лицу:

— Право? Даже у мертвых детей прав больше, чем у вас. Тех самых, чьи обугленные кости можно найти в очаге, в вашей лаборатории.

— Какие еще дети? Мы бросали в огонь остатки ужина. Все это не больше, чем выдумки черни, боящейся всего, чего не в состоянии понять своим скудным умом. Мои труды — исключительно направлены на прогресс!

Барон рассмеялся:

— Вы побледнели, граф. Знаете, если бы Сатана, о котором вам так упорно рассказывал ваш, к сожалению, ныне покойный друг Людовик Бланше, действительно существовал, то он презрительно отвернулся бы от вас. Ваша душа не стоит и трех экю. Особенно после того, как вы хладнокровно убили минимум девять младенцев. Глупая привычка нотариуса — скрупулезно вести заметки. На этом прокалываются слишком многие. Вы же не будете утверждать, что записи внизу — черновик для бульварного романа ужасов? Даже если и сделаете такую попытку, поверьте, Прелати непременно подтвердит, что все записи сделаны его рукой. Или вы скажете, ваша “наука” немыслима без плача истязаемых детей?

Лаваль де Бриен на какое-то время замолчал, тупо глядя на Семитьера, раскуривающего сигару. Наконец, разлепил ссохшиеся губы:

— Да. Были и такие опыты. — Тон его до краев наполнился презрением. — И я до сих пор считаю, что десяток никчемных жизней — малая цена, которую стоит уплатить за знание. Уж вы то, копающийся в трупах человек, должны понимать это лучше других.

Барон выглянул в окно, высматривая экипаж жандармерии.

— Понимать? Я действительно вскрываю мертвые тела, граф. Выискивая мельчайшие знаки, которые оставляет Смерть. Но нас отличает еще один нюанс: трупы привозят в морг уже в готовом виде. Мне нет нужды создавать их самостоятельно. Я занимаюсь наукой. А вы… вам не нравится сравнение с мясником? Другого у меня для вас, увы, нет. Вы — мясник. Только лишь в бархатном камзоле, а не в пропитанной потом рубахе. Кстати, у вас осталось совсем немного времени до того, как инженер-сыщик поднимется сюда и наденет на вас и вашего друга кандалы. Можете использовать его, чтобы помолиться. Хоть Сатане, хоть своему философскому камню. Впрочем, ни то, ни другое вам не помогут.