Эл Лекс – Последний свет (Астриум-4) (страница 24)

Лиза не сильно расстроилась и даже не стала предпринимать второй попытки — по ней было видно, что она попробовала только потому, что это Лиза. Она не могла не попробовать.

А вот Трилла и Кейра так и не проявили желания совать руки в незнакомые шевелящиеся субстанции даже тогда, когда я посмотрел непосредственно на них. Только синхронно покачали головами в знак отказа, и только.

— Что ж. — я вернул взгляд к люксию. — Раз никто не желает… Тогда я сам попробую.

— Ни в коем разе не смею мешать. — Арамаки поднял руки, типа сдается. — Пробуйте себе на здоровье.

Я шагнул к люксию и протянул вперед руку, едва касаясь капель металла, сбегающих по вертикальным линиям метки.

Я ожидал, что они будут холодные и скользкие… И такими они и оказались. Словно крошечные льдинки, по прихоти неведомых сил замерзшие не кристаллами, а сохранившие форму капелек, протекли по моим пальцам, охлаждая их и будто бы заставляя кровь остановиться в сосудах. Сразу захотелось как-то согреть этот странный металл, хотя он и без того был жидким.

Согреть…

Ведь свет не только светит, он еще и греет. Причем греет зачастую даже больше, чем светит. Может, именно это и нужно люксию? Холод, он же на автомате воспринимается организмом как опасность, порою даже смертельная. Как то, от чего надо защищаться, чему надо противостоять. Какие уж тут яркие эмоции, которые нужны для того, чтобы пробудить проводник? Максимум эмоций, что могут родиться при воздействии холода — это апатия и смирение и вряд ли у кого-то повернется язык назвать их яркими.

Если только не искать в холоде ярких эмоций специально…

Я закрыл глаза и принялся вспоминать.

Жаркое лето, я с родителями на пляже. Мне всего десять лет, и во мне столько энергии, что хватит крутить всю планету в течение суток, если вдруг она остановится. Я купаюсь в реке, температура которой всего-то градусов двенадцать, и мне хорошо. А родители кричат с берега «Вылезай, уже все губы синие!» и они правда синие, но я об этом не знаю. Только понимаю, что меня колотит и трусит, когда вылезаю на берег и меня срочно сушат полотенцем и растирают уши, несмотря на тридцатиградусную жару…

Зима. На улице минус пятнадцать и дядя ведет меня нырять в прорубь. У меня мерзнет нос, не прикрытый шарфом, но мне все равно интересно кто такие эти «моржи» и что они делают. Возле проруби стоит небольшая бытовка, приспособленная под раздевалку, внутри которой трещит дровами печка-буржуйка и стоит густой еловый дух. Мы с дядей переодеваемся и в одних плавках и полотенцах наполовину бежим, наполовину скользим пятьдесят метров до проруби. Он окунается первым, а потом держит полотенце и ждет, когда решусь я. Вода не кажется холодной, она кажется обжигающей, холодно становится лишь тогда, когда я вылезаю на воздух, цепляясь за обледеневшую лестницу негнущимися пальцами. Почему они не гнутся? Мне же не холодно!

А потом мы бежим обратно к бытовке, переодеваемся в сухое и следующие полчаса я пью горячий чай с чабрецом из термоса и, не отрываясь, гляжу в огонь, как завороженный, зачарованный.

Снова лето. Удушающая жара под сорок градусов, дождей не было уже месяц. Трава пожелтела и выгорела, асфальт плавится и прилипает к подошвам. Я иду на тренировку и по пути покупаю в ближайшем магазинчике мороженое — фруктовый лед. Ледяное, каменное до такой степени, что его в качестве кирпича в стену класть можно. Упаковка хрустит, и я, понимая, что откусить его все равно пока что не смогу, кладу ее сзади на шею и затылок. Приятные холодные капли тут же начинают течь за шиворот, по позвоночнику, заставляя волосы на всем теле встать дыбом…

А потом мороженое немного подтаивает, можно вскрыть упаковку и впиться зубами в холодную освежающую мякоть…

Если это не яркие эмоции, то я — Папа Римский. И, если сейчас выяснится, что я все же ошибся, то у меня хотя бы останется вариант основать здесь собственную католическую церковь… Или чего там главой является этот самый Папа.

Я открыл глаза.

Люксия в цилиндре не было.

Глава 15

Я задумчиво пошевелил пальцами, которые не ощущали никакого сопротивления и даже холода, повернул руку ладонью к себе и внимательно осмотрел ее. Никаких следов воздействия люксия. Вообще никаких следов воздействия чего бы то ни было. Даже покраснения кожи, какое возникает, когда холодная кожа снова попадает в тепло, не наблюдалось. Словно за то время, что я стоял с закрытыми глазами, вспоминая свое прошлое, люксий просто растворился в воздухе и перестал существовать… Но так же не бывает.

Я опустил руку и развернулся, глядя на своих зрителей этого театра одного актера. На мгновение у меня даже промелькнула мысль, что это кто-то из них весело пошутил, что-то сделав с люксием, пока я стоял с закрытыми глазами, и я даже, пожалуй, знал как зовут этого «кого-то»… Вот только он, Арамаки, стоял нарочито далеко от меня — метрах в пяти, так, что я обязательно заметил бы, если бы он ко мне подошел, и даже закрытые глаза мне бы не помешали в этом. Но это только одна причина. Была еще и вторая.

Арамаки стоял, улыбаясь и глядя на меня так, словно я — беговая лошадь, на которую он поставил, только что вырвавшаяся из самого хвоста гонки и возглавившая ее за два метра до финишной черты. Это совершенно точно не такой взгляд, каким смотрел бы тот, кто только что сыграл со мной пусть не злую, но все же шутку.

Зато вот девчонки смотрели на меня так… Так… Даже не знаю… Хотя нет, знаю. Они смотрели на меня точно так же, как смотрели, когда впервые услышали от меня истории о других мирах и моей к ним принадлежности. Точно такой же взгляд — недоверие, разбавленное смесью из опаски и восхищения. Да, пожалуй это самое правильное определение.

— В чем дело? — спросил я, не сводя с них взгляда.

Кейра молча, но очень выразительно, указала глазами на мою руку. На левую руку, которой я пытался коснуться люксия.

Странно, чего это она? Я же уже осмотрел руку, и ничего интересного на ней не было.

Я осмотрел ладонь еще раз с разных сторон, покрутил, но так ничего и не нашел и снова вопросительно уставился на девчонок.

— Рукав. — сдавленно произнесла Кейра, словно ей спазм перекрыл гортань.

Я взялся за манжету рейдовки и потянул ее вверх, открывая скрытую под рукавом руку…

Черт, теперь я кажется знаю, что такое дежавю…

На моей руке, прямо посередине предплечья, теперь жил узкий, в два пальца шириной, серебристый браслет. «Жил» — потому что он правда жил. Он не был твердым, как привычные аксессуары, он вообще будто бы отрицал такое понятие как «твердость» и оставался жидким, несмотря на то, что каким-то образом держал форму. Каждое мельчайшее движение руки, даже всего лишь одного сухожилия на ней, вызывали мелкую рябь по поверхности жидкого металла и колебания. Волны, вызванные внешним раздражителем, убегали за край браслета, скрывались где-то там, в месте соприкосновения металла с кожей, и с другой стороны уже не появлялись, словно их там что-то гасило и останавливало.

Я несколько секунд поигрался с новым приобретением, шевеля пальцами на руке и глядя, как металл реагирует на это, потом коснулся его пальцем другой руки. Ничего сверхъестественного не произошло — палец спокойно продавил матовую серебристую поверхность, словно теплый пластилин, погрузился в металл до середины ногтевой фаланги и без проблем достиг кожи. А когда я вытащил его оттуда — на пальце не осталось ни капли металла, ни единого следа. Бьюсь об заклад, что если посмотреть в самый мощный микроскоп, то окажется, что даже одной молекулы не перенеслось на мою кожу.

Я попробовал сдвинуть браслет по руке вверх или вниз, но пальцы все так же проходили сквозь металл, не встречая никакого сопротивления. Только новые волны принимались бегать по поверхности.

Я еще несколько секунд поигрался с интересным металлом, а потом снова перевел взгляд на свое сопровождение:

— Что тут вообще произошло?

— Это ты нам скажи! — фыркнула Лизка, которая быстрее прочих пришла в себя. — Этот металл просто потек, обволок твою руку и втянулся под рукав! Как живое существо!

— Быстро?

— Что быстро? — не поняла Лиза.

Я вздохнул:

— Быстро втянулся?

— Ну так… — Лиза повела плечом. — Как змея.

Я перевел взгляд на Арамаки, который продолжал загадочно улыбаться и обратился к нему:

— А вы что скажете?

Арамаки лишь развел руками:

— А что я могу сказать? Я понятия не имею, что произошло. И уж тем более не имею понятия, что вы для этого сделали.

— И что, вы даже не будете против того, что произошло? — не поверил я.

— Свет с вами, Майкл… В смысле, Лайт, я хотел сказать. Что мне до этого металла, когда всем нам… — он оборвал сам себя на полуслове, стрельнул глазами по сторонам и закончил иначе. — Когда вокруг такое творится… Если вы смогли найти с нашим материалом общий язык… Что ж, будем считать, что это наш вклад в возможную победу.

— Победу? — хмыкнула Трилла.

— Конечно же. — уверенно кивнул Арамаки. — Если кто-то и сможет совладать с творящимся вокруг, то это Лайт, ведь люксий создавался как оружие. Просто это оружие оказалось не под силу никому… До этого момента.

— Оружие, говорите… — усмехнулся я, опуская руку. — Сейчас проверим, что это за оружие.

И я пустил Свет в новоприобретенный браслет точно так же, как делал это со своим проводником. Пустил и захотел, чтобы люксий принял вид оружия, одновременно гадая, что же из него получится.