Эль Кеннеди – Метод Чарли (страница 88)
— И он не джентльмен?
— Нет, джентльмен. Он может им быть. Но ещё у него грязный рот. В постели он зверь. И он безжалостный. Не как его отец — он не раздавит кого-то ради собственного продвижения. Но Уилл и не размазня. Если дойдёт до крайности, он возьмёт то, что хочет. Если придётся выбирать, он выберет себя.
Меж моих бровей залегает складка.
— Он выберет себя вместо тебя? Вместо меня?
— Нет. Но вместо некоторых людей — да. Даже вместо друзей. Но не тех, кого любит. Для нас он последнюю рубашку снимет.
Я улыбаюсь ему в грудь.
— Он любит нас?
— Ты шутишь? Он без ума от тебя, Чарли. И, думаю, я ему небезразличен, да. Думаю, он всегда прикроет мне спину.
Я сажусь, перевожу взгляд на Уилла. Он крепко спит.
— Значит, Уилл безжалостный, но самоотверженный. Он и джентльмен, и зверь. Что ещё?
— Он интенсивный.
— Это я знаю.
— Он улыбается, чтобы скрыть эту интенсивность, но она внутри него. Он амбициозен, но не хочет им быть, потому что думает, что это делает его похожим на отца. Поэтому он притворяется, что у него нет этой врождённой потребности преуспевать во всём.
Боже. Беккет
Я снова сворачиваюсь калачиком рядом с ним, тянусь к его руке и переплетаю наши пальцы.
— Ладно. А обо мне? Расскажи обо мне, о всезнающий.
Он касается губами моего лба.
— Ты самый сильный и самый хрупкий человек, которого я знаю.
Я смеюсь.
— Невозможно. Есть такой закон — закон противоречия.
— А?
— Фундаментальный принцип логики. Вкратце: закон гласит, что утверждение не может быть одновременно истинным и ложным в одном и том же смысле.
— То есть… оксюморон?
— Да, если хочешь использовать более просторечный термин, — говорю я надменным голосом.
Он усмехается.
— Ещё одна правда о тебе: ты не сноб, хотя иногда притворяешься.
— Что ещё, умник?
— Ты перфекционистка.
— Это и так ясно.
— Потому что боишься быть недостаточно хорошей для своей семьи.
Я замираю.
— Ч-что?
— Поэтому ты так сильно себя загоняешь. Ты всегда пытаешься быть идеальной, потому что думаешь, что если хоть раз оступишься, твоя семья будет любить тебя меньше.
Моё сердце сжимается, его слова бьют в самую точку — к чему я совсем не была готова.
— Что ещё? — спрашиваю я дрожащим голосом.
— Когда ты в режиме Шарлотты, ты никогда не позволяешь себе расслабиться, ты всегда начеку. Ты всю жизнь пытаешься доказать, что достойна любви.
Каждое слово — как крошечный острый скальпель, вскрывающий правду, которую я всегда глубоко прятала под всеми своими достижениями и улыбками. Мои глаза горят, щиплет. Я пытаюсь сглотнуть, но комок в горле не двигается с места.
— Я… — Я моргаю, пытаясь сдержать слёзы, но уже поздно.
Они льются потоком, катятся по щекам, а рыдание сдавливает горло.
Беккет ругается, когда понимает, что происходит. Он встревоженно садится, притягивая меня к себе на колени.
— Чарли. Прости, детка. Я не хотел заставить тебя плакать.
Слёзы всё текут, и я ненавижу это. Ненавижу, какой уязвимой себя чувствую. Ненавижу, как он вытащил все эти страхи на свет и заставил меня посмотреть им в глаза.
— Прости, — в его голосе звучит боль. — Я грёбаный идиот. Я не умею заниматься этим дерьмом. Уже не умею. Мне не стоило ничего этого говорить.
Новое рыдание сотрясает моё тело.
— Пожалуйста, перестань плакать, детка. — Он уже умоляет меня.
Шум будит Уилла.
— Что случилось? Ты в порядке?
Глубокая тревога в его глазах разбивает что-то внутри меня. Я плачу ещё сильнее, грудь ходит ходуном, когда рыдания, которые я так долго сдерживала, вырываются на свободу. Слишком много. Слишком много правды. Слишком много уязвимости.
Беккет сжимает меня крепче.
— Это моя вина, — говорит он Уиллу. — Я сморозил какую-то хрень.
— Нет, — бормочу я сквозь пелену слёз. — Ты был прав. Всё, что ты сказал… это чистая правда.
Уилл опускается рядом с нами, обхватывая меня за талию сзади. Это странно, как он меня заземляет, как заставляет чувствовать себя в безопасности. Беккет тоже, но по-другому. Я доверяю Беккету безоговорочно, но он не обязательно меня заземляет. Если уж на то пошло, он заставляет меня парить.
— Я люблю своих родителей, — шепчу я, когда слёзы наконец начинают утихать. — Очень сильно. И я знаю, что они любят меня. Но быть приёмным ребёнком иногда влияет на голову, особенно когда ты ребёнок. Я знаю, это иррационально. Они никогда не давали мне ни малейшего повода сомневаться в их любви. Но я помню, как лежала без сна по ночам, особенно если я сделала что-то плохое — ну, например, украла печенье и соврала об этом или какую-то другую ерунду, — я лежала и боялась, что они войдут в мою комнату и скажут, что мне пора возвращаться.
Уилл кладёт подбородок мне на плечо, целуя его.
— Мне жаль. Это звучит ужасно.
Я сглатываю сквозь комок в горле. Воспоминания вызывают новый поток слёз.
Я в шесть лет, вся в грязи, цепляюсь за маму после того, как пробежала по грязной детской площадке, хотя она велела мне этого не делать.
Я сжимаю её руку, отчаянно нуждаясь в утешении. Спрашиваю, не отдадут ли меня обратно, потому что я была плохой.
А потом облегчение, которое нахлынуло на меня, когда она прижала меня к себе и прошептала, что я её дочь навсегда.
Я не осознавала, что всё ещё несу в себе столько детских страхов, и я зарываюсь лицом в шею Беккета, борясь со слезами, пока он гладит меня по волосам, а Уилл держит меня, не давая упасть.
— Дыши, — шепчет Беккет мне в ухо.
Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох, затем медленно выдыхаю, пытаясь отпустить тревогу, неуверенность, постоянную потребность доказывать что-то.
Но мне нечего доказывать. Не здесь, с этими двумя парнями. Когда я здесь, у меня нет потребности быть идеальной. Я могу быть просто… собой.
ПАПСКИЙ ЧАТ