Эль Кеннеди – Метод Чарли (страница 104)

Харрисон вздыхает, но выходит из машины, снова засовывая руки в карманы, когда мы начинаем путь по тропе.

Деревья стоят голые, их ветви тянутся к ясному небу, как скелеты. Здесь спокойно, в таком месте можно услышать свои мысли. Я надеюсь, это поможет нам поговорить.

Я поправляю рюкзак на плечах и поворачиваюсь, чтобы улыбнуться брату. Он не улыбается в ответ.

Воздух на тропе пахнет сосной и землёй, бледное солнце греет наши спины. В последнее время я слишком много времени проводила в лаборатории, и чистое открытое небо сегодня кажется подарком. Однако течение реки выглядит бурным, и я осторожно ступаю, когда мы приближаемся к склону, всё ещё покрытому зимним инеем. Я не хочу, чтобы кто-то из нас поскользнулся и упал в воду внизу.

Я украдкой смотрю на Харрисона. Он молчит, уставившись вперёд, почти не реагируя на красоту вокруг. Я пытаюсь заполнить тишину, болтая о том, что приходит в голову.

— Как там работа? Ты говорил, у вас на этой неделе запускается большой проект, да?

— Нормально, — бормочет он, пиная камешек на тропе.

Ладно. Я копаю глубже, надеясь разговорить его.

— Тебе нравятся твои клиенты? Они из тех придирчивых, или просто дают тебе делать свою работу?

Он пожимает плечами.

— Как обычно.

Это всё равно что клещами тащить. Я позволяю тишине затянуться, надеясь, что он откроется, если я дам ему пространство. Но она тянется, густая и неловкая, пока мы огибаем поворот тропы. Наконец я останавливаюсь и поворачиваюсь к нему.

— Ты в порядке? Ты какой-то не такой.

На мгновение я думаю, что он снова отмахнётся, но затем его плечи опускаются.

— У меня была дерьмовая неделя, — признаётся он.

— Что случилось?

— Мой приёмный отец, — начинает он, затем его лицо искажается, словно слова трудно произнести. — Его на этой неделе арестовали за вождение в нетрезвом виде.

Я моргаю, ошеломлённая.

— О боже. Кто-нибудь пострадал?

— Нет. К счастью. Разбил свой грузовик вдребезги, но врезался в дерево, а не в другую машину. Там целая история была в доме моих бабушки и дедушки. Они устроили ему разнос, и это переросло в большую ссору. Он ушёл в ярости, снова пьяный, конечно. В общем, полный бардак.

Сначала я не знаю, что сказать. Ветер колышется вокруг нас, тяжесть его эмоций оседает в воздухе.

— Мне так жаль. Это звучит ужасно.

— Так и есть. Я даже не знаю, как с этим справляться. Я ненавижу его, Хэ. Я просто презираю этого человека.

— Это тяжело. Ты говорил с кем-нибудь об этом? С психологом? С другом?

Он качает головой, снова пиная землю.

— Не особо. Какой смысл? Ничего не изменится.

Я делаю вдох, пытаясь придумать что-то ободряющее.

— Я знаю, это кажется безнадёжным, но тебе не обязательно нести это одному. Я здесь, хорошо? Ты можешь говорить со мной. В любое время.

— Спасибо. — Он звучит уклончиво.

Мы снова идём, тропа петляет через рощу деревьев, и мне хочется сделать больше, чтобы помочь ему. Я хотела, чтобы этот день был посвящён празднованию, но он явно не в праздничном настроении.

Я думаю о подарке, спрятанном в моём рюкзаке, и гадаю, не поможет ли он. Это немного, но всё же что-то.

Я легонько толкаю его локтем.

— Эй, я знаю, неделя была тяжёлой, но у тебя день рождения, и я купила тебе подарок.

Он смотрит на меня, уголки его губ дёргаются, но это ещё не улыбка.

— Ты не обязана была этого делать.

— Я хотела.

Я замечаю вдалеке скамейку, стоящую на краю тропы с видом на реку, и веду его к ней. Когда он садится, я кладу рюкзак на колени, чтобы расстегнуть его, и запускаю внутрь руку. Моя рука появляется с маленьким свёртком в папиросной бумаге, который я протягиваю Харрисону.

— Я не купила открытку, — говорю я смущённо. — Я не умею писать в открытках.

Это приносит мне искреннюю улыбку.

— Я тоже. Я никогда не знаю, что написать.

После секунды колебания он отклеивает кусочек скотча, скрепляющий бумагу. Его брови хмурятся, когда он видит, что внутри.

— Это… — Он поднимает взгляд на меня, его горло сжимается, когда он сглатывает. — Токки.

Я поймана в странном состоянии ностальгии и нервозности, наблюдая, как он гладит мягкие висячие уши плюшевой игрушки, солнечный свет ловится на её выцветшем сером мехе. Тигр, он же Токки, потрёпан после многих лет в моём владении.

— Он у меня двадцать один год, — говорю я, осторожно улыбаясь. — Я подумала, может, ты захочешь забрать его на время. Взять на себя обязанности няни.

Выражение лица Харрисона смягчается, и впервые сегодня мне кажется, что мы устанавливаем связь. Что, возможно, мы можем построить что-то из этого, из общего воспоминания и того факта, что мы нашли друг друга спустя столько лет.

Но затем тьма возвращается. Его лицо твердеет, и он толкает Токки обратно ко мне.

— Что мне с этим делать?

— Я просто подумала…

— Ты подумала что? Что это всё исправит? — Он сверлит меня взглядом. — Думаешь, глупая плюшевая игрушка может компенсировать тот факт, что тебя удочерила семья, которой было не всё равно, а я застрял с этим монстром?

— Харрисон, нет, я не это имела в виду…

— Он бил меня, Хэ. Он жёг меня сигаретами. Ты знала об этом? И пока он это делал, ты жила припеваючи со своей идеальной, блядь, семьёй. Мне не довелось вырасти в каком-то уютном доме. Меня угораздило попасть к пьющему уроду, который обращался со мной как с мусором. А теперь ты хочешь дать мне этого глупого зайца, будто это всё исправит? Будто это стирает тот факт, что меня бросили?

Его слова бьют по мне, как удар в горло. Я вскакиваю на ноги, ошеломлённая, моя грудь сжимается от чувства вины.

— Я не это имела в виду. Я надеялась, что это будет что-то значить для тебя. Что-то из нашего прошлого, до того как мы…

— До того как нас разлучили? До того как ты зажила долго и счастливо, а меня запирали в чуланах на несколько часов, когда я был непослушным?

Моё сердце разрывается.

— Я знаю, это было несправедливо. Я знаю, ты прошёл через то, что я даже представить не могу. Но я не выбирала этого. Я не просила, чтобы меня удочерили без тебя.

— Нет, тебе просто повезло. Тебе досталось всё. А мне — ничего. И каждый раз, когда я смотрю на тебя, это напоминает мне, насколько моя жизнь была дерьмовой по сравнению с твоей. Так что не стой тут и не делай вид, что ты понимаешь, потому что ты не понимаешь.

У меня наворачиваются слёзы.

— Ты прав. Я не понимаю. Но я пытаюсь. Я хочу понять.

Он качает головой.

— Уже слишком поздно для этого, Шарлотта.

Его слова разбивают всю надежду, которую я возлагала на этот подарок, надеясь, что он поможет преодолеть пропасть между нами. Вместо этого он только расширил разрыв.

— Мне так жаль, — говорю я, моё сердце разрывается за него. — Я хотела бы изменить это, но…

— Но ты не можешь, — отрезает он. — И не надо мне этой херни про то, что твои родители, мол, не знали о моём существовании. Ты же знаешь, что сама в это не веришь. Иначе ты бы уже рассказала им обо мне. Но ты тянешь, потому что боишься услышать правду.

Я вздрагиваю, словно он ударил меня.