Эклессия Эклессия – Стереть из памяти Иона Харди (страница 2)

— Раньше ты дрался, потому что это было правильно. А теперь ты говоришь, что ломать людей — это философия. Да плевать я хотел на твои высокие принципы! Ты просто нашёл способ жить с тем, что ты делаешь, и называть это чем-то большим.

Слова ударили по Иону, как разряд тока. Он остановился, сжал кулаки, но не обернулся. Он знал, что стражник прав — по крайней мере, в чём-то. Он действительно искал способ жить с тем, что он делал. Но он также верил, что его философия — это не оправдание. Его философия — это признание тяжести своего выбора.

Когда Ион вернулся в свою комнату, он сел на край кровати. Достал портрет матушки. Его пальцы дрожали, когда он касался надорванного уголка. В этот момент он не чувствовал себя ни великим философом, ни героем. Он чувствовал себя просто человеком, который сделал выбор. Теперь должен жить с его последствиями.

Он прошептал что-то, чего никто не слышал. Слова, которые были предназначены только для неё. И в этот миг в его глазах мелькнула не гордость и не вина. Просто отчаянная, тихая надежда: «Может быть, ещё не всё потеряно. Может быть, я смогу вернуть то, что сломал».

Но город за окном продолжал выть сиренами. Казалось, что даже эти звуки смеялись над его надеждой.

Глава 3

Шрам

Ион получил этот имплант не в стерильной операционной. Также не под мягким светом медблока. И тем более не по приказу командования. Всё случилось в нижнем ярусе. В помещении, которое пахло йодом, старым металлом и чем-то ещё. Чем-то, что Ион старался не опознавать, потому что это пахло чужой смертью.

Он пришёл туда не за «Серафом». Он пришёл туда, чтобы найти хоть кого-то, кто мог бы объяснить, почему его тело вдруг стало чужим. Почему левая сторона груди будто проваливалась в онемение. А потом, без предупреждения, вспыхивала болью. Та была резкой, как удар током. Точно кто-то дёргал за оборванный провод внутри. Но в той комнате не было врачей. Был только человек с тусклыми глазами и коробкой, в которой лежал модуль с маркировкой «Сераф-7».

Человек не назвал цену. И не потому, что был добр. А потому, что цена была не в кредитах. Она была в том, что Ион знал, откуда этот модуль. Знал, у кого он был вживлён до него. Знал — потому что сам назначил того человека на маршрут, с которого тот не вернулся.

Одно слово в зале совета — и схема была запущена. Маршрут составлен. Ловушка поставлена. И теперь Ион стоял в этой комнате. Смотрел на чёрный стержень импланта, на затёртые контакты. На обрезанные оптоволоконные нити. Понимал, что пришёл не за спасением. Он пришёл за заменой. За тем, что могло бы заставить его снова действовать, когда тело предаёт, а разум цепенеет.

Человек молча протянул коробку. Ион взял её. Хотя и не хотел.

Шрам тянулся от ключицы до рёбер. Неровный, рваный, с краями, которые не хотели сходиться. Не хирургическая линия. И точно не аккуратный разрез. Это был разрыв, след от поспешной, почти отчаянной операции. Такую делали не ради эстетики, а чтобы просто успеть до того, как организм окончательно сдастся.

Ткань вокруг посерела, будто выгорела изнутри. По ночам пульсировала тёплым, нездоровым светом. Он был неярким, но достаточным, чтобы Ион видел его сквозь рубашку. Часто он лежал в темноте с открытыми глазами и смотрел на него. Под шрамом, на глубине двух сантиметров в мышечной ткани, сидел имплант.

Нет — не сидел. Врос. Как заноза, которую не вытащили вовремя. А организм решил, что проще обрастить её рубцом, чем выдавить наружу.

«Сераф-7» был бэушный. Стержневой модуль — матово‑чёрный полимер. На ощупь как обожжённая кость. Боковые контакты — медно‑серебряный сплав. Он уже затёртый, с микроскопическими царапинами от прежнего носителя. Оптоволоконные нити, которые должны были ровной сетью лечь на нервные узлы. Обрезаны неровно, словно кто-то торопился. Кто-то, кто извлекал этот модуль из тела, которое ещё было живо.

Иногда ночью, когда тишина становилась непереносимой, Ион поднимал рубашку и смотрел. Не на шрам — на свет. Тот тёплый пульс под кожей, мерный и слабый, как дыхание умирающего. «Сераф» работал. Криво, с перебоями, но работал. Страхогашение включалось не сразу — накатывало волнами. В эти секунды Ион переставал чувствовать собственное тело. Не боль, не холод, не усталость. Ничего. Как будто его вынули из себя и положили на полку.

А потом накатывало отторжение.

Оно начиналось с зуда глубоко, под рёбрами. В том месте, где полимер касался живой ткани. Зуд нарастал, превращался в жжение, и жжение поднималось к горлу. Горло сжималось, и Ион чувствовал, как его тело — его собственное, единственное — пытается вытолкнуть чужеродный предмет наружу. Каждый раз. Систематически. Как рвотный рефлекс, но не из желудка, а из мышц. Из костей, из самого нутра.

Ион зажимал рот ладонью и ждал. Отторжение стихало. Свет под кожей тускнел. Ион убирал руку и видел на ладони кровь. Чуть‑чуть, буквально каплю, проступившую из уголка рта. Организм выталкивал имплант вместе с кровью. Капля за каплей. Клетка за клеткой.

Он не обращался к медикам. Просто потому что не хотел. Всякий медик, который увидел бы маркировку «Сераф-7» на сканере, задал бы один вопрос. Один‑единственный. И на него не было ответа.

Но хуже всего было не отторжение. Хуже было то, что «Сераф» не прилегал правильно. Обрезанные оптоволоконные нити не дотягивались до нервных узлов. Они заканчивались слепыми усиками в рубцовой ткани. Связь рвалась. И каждый раз, когда имплант пытался выполнить свою функцию — подавить страх, заглушить панику, — сигнал уходил в пустоту. Вместо спокойствия приходила тошнота. Вместо ясности — туман. Вместо боевого алгоритма — чужая память, просачивающаяся по оборванным контактам, как вода по трещинам.

Иону казалось: он чувствует, как другой человек умирал. Не воспоминание — ощущение. Короткий всплеск, обрывок, тень тени. Холод в конечностях. Вкус меди на языке. И — последнее — тихое, почти спокойное удивление. Не его, чужое, словно кто-то на долю секунды увидел свою собственную смерть и не успел её понять.

То самое удивление. Приподнятая бровь. «Ты ли это?»

Ион не знал, было ли это реальным эхом, записанным в контактах импланта. А может, его собственной виной, которая протекла по медным жилам. Та, что приняла форму чужого голоса. Но он слышал. Каждый раз, когда отторжение стихало и наступала та мёртвая, стерильная тишина, — слышал.

Руки. Те самые, которые он не узнавал. Теперь он знал, что в них — не только его боль. В них чужая смерть. Вплавленная в полимер и медь, и его собственный выбор. Бетонный пол, и прерванный нерв, и одно слово, сказанное в зале, где плясали тени.

Ион поднял ладони к лицу. Пальцы дрожали — левая сильнее. Он повернул руки ладонями вверх и долго смотрел на линии. Когда‑то они казались ему его собственной картой. Теперь по ним шёл чужой маршрут.

Портрет матушки лежал на груди, за подкладкой, рядом с имплантом. А тот пульсировал чужим умиранием. Две занозы — одна бумажная, одна полимерная. Обе не вынимались. Обе вросли.

Ион провёл пальцем по надорванному краю портрета. Потом — по шраму, от ключицы до рёбер. Тем же пальцем. Тем же жестом. Будто искал на собственном теле тот же надрыв, что и на бумаге.

И нашёл.

Глава 4

Власть над местом

Рынок назывался «Развязка». Потому что стоял на стыке трёх ярусов. В точке, где транспортная ниша нижнего уровня разветвлялась на три рукава. Каждый рукав вёл к своему шлюзу. Место, куда груз приходил, расходился. И главное, исчезал так быстро, что никто никогда не видел, как именно. «Развязка» держалась на потоке. Контрабанда, запчасти, стимуляторы. Иногда — кодексы, иногда — что-то хуже. Площадка была накрыта ржавым перекрытием. Оно когда-то было крышей, а теперь стало потолком. Сквозь щели в нём сочился свет — тусклый, мутный, будто светил сквозь гангрену.

Три ряда контейнеров, расставленных не ровно, а по какой-то своей, понятной только хозяевам логике. Между ними — проходы. Узкие, чтобы двое не разминулись бок о бок, чтобы каждый шёл один. Пол — бетон с трещинами, в которых стояла вода. Чёрная от масла и старости. Запах — горелый пластик, озон. Под всем этим — тот густой, тяжёлый дух. Он бывает лишь там, где много людей живут плохо и долго.

«Развязка» была нейтральной территорией. Так считалось. Кодексы — через Сичи, который держал этот рынок уже лет семь. Он давно привык, что «Развязка» — его, как тень, как кашель.

Ион пришёл в семь вечера. Не один — но и не со свитой. С ним был только Храп. Боец из его звена. Тот шёл на три шага позади, как будто не с ним вовсе. Просто два человека, вошедших на рынок. Обычное дело.

Воздух внутри был густым. Ион вошёл, и «Сераф» заработал раньше, чем он успел осмотреться. Давление воздуха, смещение тепла. Едва уловимый гул чужих нервных систем. Они сейчас все разом сменили ритм. Пятнадцать человек на площадке. Четыре ряда контейнеров. Один выход через главный шлюз. Два — через боковые, и все три просматривались.

Люди почувствовали его раньше, чем увидели. Так работал «Сераф» на приём. Он не подавлял только страх хозяина. Он давил пространство вокруг. Люди в радиусе начинали дышать чаще, не понимая почему. Разговоры не стихли — нет. Так бывает только в дешёвых голофильмах. Разговоры продолжались, но изменился их ритм. Чуть громче, чуть быстрее. Каждый говорил не для собеседника, а для себя. Для того, чтобы заглушить то, что появилось в воздухе. Торговец у третьего контейнера справа — широкий, в кожаной куртке с нашивками. Вдруг отставил товар на сантиметр дальше, чем собирался. Пальцы на коробке задержались на полсекунды дольше, чем нужно. Это было первое.