Екатерина Звонцова – Теория бесконечных обезьян (страница 7)
– До встречи, Варь. Я тебя люблю.
Снова губы сухие и холодные, обветрены. Стекло.
– Зачем вы такое говорите? Она вас не слышит, она умерла.
Красная помада, платиновые волосы. Девушка прямо напротив, по другую сторону креста. Когда успела подойти? Глупый ребенок…
– Умерла, барышня. А вот слышит или нет, наука еще не выяснила. За подобные открытия, чтобы вы знали, вручают премию имени Гарри Гудини.
Барышня щурится. Бледная кожа немногим живее волос: ни румянца, ни румян. Глаза неопределенные какие-то, будто кожа хамелеона: прямо сейчас немного меняют цвет, уходят в синеву, потом – в медовую горчицу.
– Смешно, что паранормальная премия названа именем человека, который не верил в духов и развенчивал спиритизм. Вам не кажется?..
Эрудированная. Точно, из Вариных фанатов. Премия не так популярна, Гудини тоже не превратился еще в исторический мейнстрим, его биография не постится во всех претендующих на интеллектуальность группах вконтакте.
– Да, это довольно иронично, равно как и то, что человек, не верящий в духов, все же оставил своей жене тайный знак. Чтобы сразу узнала его призрак, если тот явится. Значит, надеждой человек все-таки жив, даже Гудини.
Жду, что спросит про знак. Или и это знает? Знает. Едва шевелит губами, напевая:
Та самая песня, песня Гарри и Бэсси, спетая на одном из первых совместных выступлений, навеки сохраненная. И снова барышня неприятно щурится.
– Не надейтесь. Она вам этого не споет. И не вернется.
– А вы откуда знаете?.. – даже теряюсь немного от злого юношеского напора.
– А я – ее смерть. Только с убийцей не путайте. Всего хорошего.
Исчезает. Нет, конечно же, быстро уходит, это просто я оцепенел. В голове – марево, в которое расползлись ее губы, и голос, и слова. Все красное, яркое, плещется перед непроизвольно сомкнувшимися веками. Еще немного – и упаду. А ведь возле меня на черной земле никаких следов остроносых женских сапожек.
«Я – ее смерть».
«Любовь не имеет значения».
«Были у нее, например, враги?»
Фоторобот. Надо было и мне взять у Дмитрия номер, позвонил бы, попросил прислать на почту. Что, если… Девчонка с бегающими глазами… у этой не бегали, но…
Варя не пользовалась заштампованным приемом – что преступник «всегда возвращается на место преступления». Ее преступникам, чтобы сделать нужные дела, хватало одного раза. Да и кладбище не место преступления. Кладбище даже не моя Хиросима. Кладбище – уже выжженная пустошь, где вместо тысячи бумажных журавликов Садако Сасаки – несколько тысяч темных могил.
…«Варя» и «смерть» – слова эти в моем сознании были рядом с нашей встречи. Варя относилась к неординарной породе людей, о которых говорят примерно так: «Из ряда вон. Талантливая умница, очарование, сердце золотое…» – и добавляют грустно: «Умерла молодой». Как Джоанна Английская, Мария Башкирцева, Мэрилин Монро, как множество прекрасных покойниц из прошлых веков. Жутковатое клише жизни: может, ты и не умрешь раньше срока, но всегда будешь восприниматься другими как некто, подле кого смерть нарезает круги, примеряясь, даже если на деле ничего она не нарезает.
Варе было все равно. Варя хотела жить, это легко понять по ее книгам: они не веселые, нет, но воли, той самой воли к жизни и любования ею там много. Варя вечно писала про тех, кто любит жизнь, крепко за нее держится, спасает ее, – и никогда про ворчащих на нее, мечтающих ее перекроить или тем более с ней расстаться. Даже с подростками она избегала хмари: Холден Колфилд ее типажом не был, а вот Коля Красоткин – вполне. Благодаря ей взбодрились и многие другие, даже я.
А смерть… нет, не нарезала она кругов. Ей было чем заняться. У смерти тоже сроки. Тоже дедлайны. Смерти тоже надо все успевать, и уверен, она-то умеет правильно расставлять приоритеты без книг по тайм-менеджменту и необходимости жертвовать обедом. Что ей одна девочка, которая в детстве хотела, чтобы в гроб положили телевизор, потому что она боялась не узнать, что будет с ее любимыми героями. Которая потом сама писала о героях, от которых невозможно уйти.
«О-хо-хо, такие не живут, они делают жизнь всех остальных слишком славной, слишком ее облегчают, а жизнь – это борьба, вот и барахтайтесь!»
Так смерть решила, когда наконец разгребла сирийские, израильские, иракские и прочие завалы. И пришла.
И у смерти были красные-красные губы.
2. Мальчики
– Варвара, а расскажите-ка, когда в вас автор-то проснулся? Если, конечно, помните. Кажется, об этом вы еще не откровенничали.
– Сложный вопрос, потому и не откровенничала. Ignes Fatui – болотные огоньки – по природе не одиночки, в трясину они заводят стаей. (
– Ну, может, у вас это с детства? Рассказывали маме сказки?
– О нет, это не ко мне. Из сказок я быстро выросла, несмотря на то даже, что мне читали неадаптированные, ну, те, где, например, кому-то из сестер Золушки пятку отрезают. Я вообще была не самым читающим ребенком, больше теледевочкой. Но знаете… кое-что меня, наверное, подстегнуло. Помните, «тяжелое детство, деревянные игрушки»? Так говорят про наше с вами поколение перестройки?
– Точно, не раз слышал! Игрушки детей 90-х еще и прибитые к полу!
(
– Ну вот, у меня и друзей из художки так было. Игрушек мало, одна другой страшнее, мне даже барби так и не подарили! (Я себе лет в семнадцать одну сама купила, просто чтобы как там… гештальт закрыть.) Компьютеры только появлялись, о них мы и не мечтали. Зато лет в шесть мы выдумали игру, где куклы, машинки и вот это все было не нужно. Она долго с нами задержалась, та игра. Мы ее ото всех скрывали. Кстати, правильно, иначе было бы не миновать доктора. Сейчас вспоминаю… бр-р, какой-то сюр. Звали мы это еще так крипово, игрой в себя вроде. Да, точно. Даша, моя лучшая подруга, выдумала.
– Действительно, название как для психологического триллера или чего-то опасного. Точно можем в журнале-то напечатать? Нас и несовершеннолетние читают.(
– Нет-нет, ничего такого, наша игра не была в родстве с собачим кайфом и всякими гадостями! Мы… ну, мы вроде как придумывали себе новые личины и мир, в котором живем. Семью, друзей, врагов, а иногда и детей. Всегда разное. Даша вот что-то русалочье любила, наш общий друг Тим – инопланетное. К некоторым мирам мы привязывались, жили в них месяцами, держали близ себя воображаемых героев, понарошку любили, убивали… но обычно Фигаро тут, Фигаро там. По ощущениям вспоминается, что было классно, хотя, если спросите подробности, ну, например, ставили ли мы домики из стульев и бились ли на швабрах, я вам не скажу. Я… помню игру настоящей. Помню, как пахли ландыши в одном из моих замков, помню, как делала поздний аборт, и помню, как целовался мой первый парень – я придумала его лет в семь, воображая, что нам по двадцать пять и он священник. Представляете? Жутковатое такое раннее развитие, правда? Тема для сексологической диссертации. Или эскапизм. Знаете, мне он нужен был, я же родителей как раз потеряла… нет-нет, об этом не надо, ладно? Потеряла, и все.
– Очень… необычно и обычно одновременно. Ведь все дети что-то выдумывают.
– Но не все живут в том, что выдумали. А знаете, что самое странное? Скрывать получалось легко. К нам в комнату не входили взрослые. Никогда не входили и не заставали нас за игрой. Они могли появиться секунд через десять, а то и через минуту после того, как мы, ну… возвращались из этих трипов, и едва ли о чем-то догадывались. С чем бы сравнить-то? А вот! Читали Мариам Петросян? Мы были вроде ходоков.
– Ого! Да, читал, помню. И как закончилась эта мистическая история?
– Да как все. Мы подросли, общаться стали меньше, потом Тим уехал в Москву, потом и Даша. Я ушла в реальность, но, как оказалось позже, дорогу не забыла. Возможно, миры позвали меня, чтобы… говорить? Воплощаться? Правда, самой меня как героини там больше нет. И я никем не управляю, все, кто там обитает, живые.
– Живые… Вот не укладывается в голове, хотя мне известно, что вы всегда так говорите в интервью. Творческий процесс – это же про воображение, нет?
– Наверное, лично мой творческий процесс – все-таки не столько воображение, сколько погружение. Он немного в родстве с медитацией, немного – с осознанными сновидениями и даже со спиритизмом. К этому можно относиться как угодно, но я не могу ЧЕСТНО сказать, что придумала хоть каких-то героев и сюжеты. Придумываю я по работе: когда логотип просят ну или, там, дизайн визитки. А сюжеты я… нахожу. Подслушиваю, расшифровываю, что угодно. Мои герои мне… незнакомцы. Иногда неприятные. Непонятные. Умнее меня. Они живут жизни, которые я прожила бы иначе, делают вещи, которые я могу осуждать, и умирают – а я их не могу спасти. Я люблю их именно за то, что мы разные и не зависим друг от друга. Это к другому вашему вопросу, «Пишете ли вы о себе?..» Так вот. Нет. Не пишу…
– Дим, ну вот и чего мне даст эта твоя «психология потерпевшего»? Лучше б психологию убийцы…
– Убийцы пока нет, как видишь. Что есть, с тем и знакомься.
Лешка сопит и опять утыкается в глянцевый журнал, который невесть как отыскался у коллег-девушек. Интервью Ваниллы… Вари, она ведь и не скрывала, что она Варя, – занимает несколько страниц, пестрит фото: Варя в руинах чешского замка, Варя в кафе с чашкой латте, Варя в совином питомнике. Сам-то Дмитрий интервью читал еще в Сети, а тут и напарнику подсунул. Пусть узнает хоть что-то. Пусть узнает и тоже подумает. Правда,