Екатерина Звонцова – Тексты без страха и упрека. Превращаем магию в систему (страница 2)

Существует мнение, что мрачные тексты «взрослее» и «честнее», их авторы лучше познали жизнь и вообще история, где в начале все страдают, в середине всех пытают и к концу всех повесили, – качественный реализм, а остальное так, баловство наивных модников в розовых очках.

Возникли вопросы к этому тезису? И правильно. Полностью «беспросветный» текст – даже если речь идет об остросоциальной прозе или темном фэнтези, жанрах, которые по умолчанию подразумевают рисование болезненных картин и суровый взгляд на мир, – часто слабее по эмоциональному воздействию на читателя, чем текст, где настроение и тональность хоть немного, но динамичны. Почему? Реальность многограннее – раз, а читателю сложно постоянно болтаться на одной волне – два. Неслучайно в отзывах на книги, где персонажи в каждой главе мрут пачками, часто встречается фраза вроде «От этих смертей просто устаешь, скучно». Скучно от смерти, бр-р-р! Увы, так это и работает. Человек, даже самый эмпатичный, ко всему привыкает – таков защитный механизм нашей психики. Кто регулярно поглощает новости, – точно это заметил.

Диккенс, Короленко, Достоевский – даже эти яростные обличители пороков видели особую прелесть в том, чтобы дать страдающему герою отдохнуть в уютном доме. А потом резко выдернуть на мороз, да. Писатели-фронтовики, такие как Васильев и Твардовский, рассказывая о войне и зная ее не понаслышке, никогда не забывали о простом быте, романтике боевого братства, радости передышки между сражениями, вкусной еде и бане. «А зори здесь тихие», «Завтра была война», «Василий Тёркин» – книги, где персонажи не только сражаются и хоронят товарищей, но и не забывают жить: общаться, смеяться, любить и поддерживать друг друга, говорить о пустяках.

Еще один пример грамотной работы с тяжелой фактурой – эпистолярный роман Энни Бэрроуз и Мэри Шаффер «Клуб любителей книг и пирогов с картофельными очистками». В нем два сюжетных слоя: верхний рассказывает о молодой писательнице, ищущей задумку для книги, а глубинный посвящен истории британского острова Гернси, который во Вторую мировую войну оккупировали гитлеровские войска. В истории писательницы Джулиет много любви, юмора и свободы, да и само время действия – 1946 год – знаменует победу и возрождение. А вот истории островитян – десятки по-разному искалеченных судеб, голод, страх, отрезанность от мира, лагеря, разлука с детьми, потеря близких – ощущаются как ванна, полная битого стекла. Соединяясь, эти слои, прошлое и настоящее, дают удивительный эмоциональный эффект – надежду сквозь огромную боль. Наверное, только так и возможно писать на сложные темы: не пытаясь сгладить или упростить боль и тьму и все же не забывая о свете, хотя бы о тончайших его лучах.

Да и не только сложных тем это касается. Контрасты обостряют наше восприятие – вот и вся магия. Так что мрачнейший боевик о нападении пришельцев точно не испортит пара сцен, где герои могут выдохнуть в безопасности, хотя бы зыбкой и иллюзорной, а «уютному» роману о буднях книжного магазина не помешает пара небольших, оправданных сюжетом печалей: от внезапной кражи «Гарри Поттера» до драмы автора, на встречу с которым никто не пришел.

Как бы мы ни любили плести интриги, все неожиданные повороты в нашей истории должны быть подготовлены и обоснованы: правилами мира, состоянием героев и их прошлым. Все изменения в персонажах и их отношениях обусловлены внешними событиями и внутренней работой. Спасительные артефакты, оружие и лекарство не появляются из воздуха – в жизни так может повезти от силы разок, и то по закону подлости это почти со стопроцентной вероятностью не будет самый критичный момент (впрочем, о счастливых случайностях мы тоже поговорим). Убийцей не оказывается тот, на кого не указывало вообще ничего[2]. Это облегчает читателю такую важную во взаимодействии с искусством вещь, как отложенное неверие / подавление неверия. В эту концепцию мы также немного углубимся, поскольку прямо или косвенно она влияет почти на все существующие в мире советы по литмастерству. И на наши тоже будет.

Термин «отложенное неверие» ввел в 1817 году поэт и философ Сэмюэл Кольридж. Он предположил, что если писатель привносит в выдуманную историю «человеческий интерес и подобие истины», то читателю будет намного проще принять ее повороты и детали, даже самые безумные и далекие от его личного опыта.

За интерес у нас отвечают проработанные герои, попадающие в цепляющие ситуации; за подобие истины – грамотная сюжетная механика, внимание к пространству, отсутствие совсем уж жирненьких «белых пятен» и жанровые особенности. Да, это тоже важный нюанс: внутри каждого жанра само понятие истины может немного варьироваться.

Как это работает на практике? За счет отложенного неверия мы принимаем, что Джеки Чан раз за разом влетает в стены и получает в зубы, но великолепен даже в крови и все так же резво бегает. Современная девушка-попаданка в мир раннего Средневековья спокойно обходится без прокладок. Компания друзей, оказавшихся в заброшенном доме на краю хмурого городка, разделяется, чтобы его исследовать. Человеческий интерес – желание понаблюдать за героями в необычных обстоятельствах – у многих читателей перевешивает логику. Мы получаем такие эмоции, которые просто не хотим себе испортить душным «думаньем».

Однако будет круче, если у очевидно нелогичных решений в тексте найдутся обоснования. Ничего запредельного, обычно «подобие истины» для нас всего лишь то, что мы можем худо-бедно объяснить, даже если объяснение не укладывается в наш опыт (ну Джеки-то привык влетать в стены, его ребра целы благодаря животворящей энергии ци, а Великий Учитель научил его контролировать боль!). И такие объяснения оживляют, уплотняют художественный мир, в отличие от сухого авторского «Так было надо сюжету, вот и все, я про логику даже не думал».

Отложенное неверие – инструмент погружения. Ради него мы и продумываем механику миров, исследуем историческую фактуру, стилизуем текст под другие эпохи и увязываем развитие героев и отношений с характерами и контекстом, постоянно задаваясь вопросом: «Так могло быть? Ну хотя бы теоретически? А если добавить такой обоснуй? Или вот такой?»

Конечно, отложенное неверие – категория субъективная и неотрывная от жизненного опыта читателя. Например, выстроить убедительную детективную сюжетку для гражданского читателя и для представителя МВД/СК – задачи разной сложности, потому что «изнутри» сюжетной сферы люди априори понимают больше. Другой вопрос: а правда ли мы пишем детектив для следователя и оперативника? (Спойлер: очень многие представители этих профессий, по их же признаниям, читают что угодно, кроме детективов, так что не тратьте силы!) В общем, убедить всех в логичности того или иного сюжетного хода мы никогда не сможем. Но не помешает найти как минимум обоснования, в которые поверим мы сами, и не забыть ими поделиться в тексте.

Теперь мы достаточно вооружены, чтобы шагнуть в сюжетный лес. Будьте внимательны, ведь там нас ждет наша идея.

Глава 2. Задумки и их хвосты

Думаю, многие хоть раз в жизни – после интересного сна, или забавной сценки в автобусе, или головокружительного путешествия, или нескольких лет работы с чудаковатыми коллегами – думали: «Написать бы об этом роман». Или другой вариант: прочли что-то с классной идеей (мальчик-сирота попал в волшебную школу, как здорово!), но в голове засело, что хотелось бы увидеть другое ее воплощение (а если этот мальчик будет гениальным робототехником? А если в школу одновременно с ним приедет священник, работающий на британскую разведку?). Но по итогу за роман садились далеко не все. И это нормально.

Конечно, книга не ребенок, но за питомца сойдет. Ей точно так же нужны наше внимание и энергия. Много. Если вы никогда не бегали с большим псом по солнечной или не очень лужайке, то, скорее всего, в погоне за сюжетом поймете, каково это. И бросать книгу надолго нельзя, ведь она совсем захиреет и перестанет вас узнавать. Да, да, и вы ее – тоже.

Энергозатратность не единственное, что останавливает нас на том самом промежутке пути от «вот бы про это текст» к «я пишу про это текст!». Да и нехватка мотивации, о которой мы еще поговорим в конце, тоже не играет решающую роль. Нет, препятствия начинаются куда раньше. Уже на этапе, когда восклицание «вот бы про это текст» порождает закономерный вопрос:

«А про это – все-таки про что?»

В целом мир литературы – это мир формул. Они есть в каждом жанре, нише и сегменте. Где-то их больше, а где-то меньше, состоят они из разных элементов, которые можно бесконечно пересобирать, получая новые тексты – даже на одну тему и с похожим эмоциональным посылом. Тысячи детективов начинаются с убийства и сталкивают нас с гениальным сыщиком, но мы испытываем и к нему, и к преступнику, и к жертве разные чувства. Тысячи остросоциальных книг кричат нам, как страшны межнациональная рознь, насилие в семье и смертельный недуг, но и этот крик всегда разный.

Тем не менее есть четыре вопроса, на которых держится любой сюжет. На них полезно ответить, прежде чем браться за текст. Это простое упражнение, позволяющее крепко поймать задумку за хвост, чтобы развивать ее дальше, я называю формулой истории, а иногда – логлайном, хотя в сценаристике у этого слова немного другое значение[3].