Екатерина Звонцова – Письма к Безымянной (страница 92)

Зевнув, Людвиг усмехается. Смысл в словах есть, но пока не тревожит так, как мог бы. И тем более не стоит нагнетать при и так-то понуром Нико.

– Я отвоюю его, поверь, отвоюю без особых затруднений. Завещание составлено достаточно прозрачно. А моя репутация ничто против ее.

– Она мать и растила его, – негромко напоминает Николаус, в его тоне сквозит нервозность. – Суды, конечно, учитывают статус, но поверь, страна у нас не такая, чтобы ей, например, вовсе запретили к нему приближаться. Многовато мягких сердец, тем более она будет настаивать. Ты от нее не откупишься.

– И не собираюсь. – Людвиг сжимает губы. – С чего ты решил, что я буду?

Николаус пожимает плечами, ответ его совсем не поднимает Людвигу настроения:

– Иного выхода я, откровенно говоря, не вижу. Она уже считает, что Карла у нее похищают. И в этическом смысле так и есть.

Оба замолкают: брату нечем продолжать, а Людвигу нечем крыть. Невольно он возвращается мыслями на пару часов назад, к могиле, подле которой собралась группка скорбящих, и вспоминает бледное, обрамленное нежно-русыми волосами лицо Каспаровой вдовы. Иоганна вела себя необыкновенно тихо, не плакала, глядела в одну точку – на руки могильщика. Она дрогнула, пошатнулась, лишь когда гроб уже опускали, и Людвигу и Николаусу пришлось ее поддержать. Иоганна впилась в них мертвой хваткой, но только на пару мгновений, затем отпрянула – и, оттянув малыша Карла от служанки, прижала к себе. Мальчик тоже не плакал, но и на гроб не смотрел – стоял как-то боком, склонив голову, точно его очень интересовали жухлая трава и снег. Он казался старше своих лет из-за этой отстраненности; темно-рыжие волосы его были запорошены, отчего выглядели седыми. Это усугубляло мистическое и прежде-то пугавшее сходство с прадедом – тем Людвигом, чье имя передавалось как талисман. Сходство это проступило, уже когда Карлу исполнилось семь, а сейчас, в девять, обозначилось явно: кругловатые, но твердые черты, тяжелый взгляд, маленький выразительный рот… Иоганна не отрицала очевидного: на нее саму ребенок почти не похож. Не скрывала она и отторжения к двум «дядюшкам». Она оставалась у могилы, когда Людвиг воткнул ивовую ветвь в землю у камня. Символичное действо вызвало у нее желчную улыбку, и наконец, бросив: «Лучше бы уж тогда принесли цветов», она взяла Карла за руку, позвала служанку и пошла прочь. Мальчик пару раз оглянулся, но Людвиг так и не прочел, что выражают его глаза. Он не попрощался: в последние дни вообще почти перестал говорить.

– Ты теряешь слух, у тебя нет жены, и ты слывешь странным, – мрачно нарушает молчание Николаус. Глядит он не на Людвига, а в окно. – Мало кому это понравится.

– Она ходит по кабакам, сидела в тюрьме, и мужа у нее нет, – отрезает Людвиг.

– Да, вы стоите друг друга. – Брат издает вялый смешок и все-таки поворачивает голову. Подсыхая, волосы его начинают забавно виться. – Но мой тебе совет: подумай. Так ли… – он медлит, подбирая слова, – так ли тебе вообще нужен сын? Заботиться по мере сил о племяннике – одно, но это… нет, я, если тебе правда интересно, не сомневаюсь, что ты справишься, в смысле прокормишь его и прочее! Дело в ином. Думаю, сам понимаешь.

Их взгляды сталкиваются, и Людвиг стискивает зубы. Не рычать, не рычать, когда его учат жизни, – это он себе наказал в последние годы и с этим худо-бедно справляется! Пусть учат, он ведь и сам учил. Просто вопрос слишком терзает его самого, и разумеется, он прекрасно понимает, чего опасается Нико.

– С Черни, моим учеником, я справлялся, – напоминает он и предсказуемо слышит:

– Вы жили вместе целых… два лета? У богатой семьи? Правильно я помню?

– Я прожил бы дольше, столько, сколько нужно, хоть десять лет, и без помощи, – упрямится Людвиг, но спешно прикусывает язык.

«…Если бы мог, если бы он был сиротой, а я – его единственной опорой». Это определенно не то, чего он когда-либо даже в мыслях желал маленькому Карлу, и не то, что можно озвучивать. Брат вообще может воспринять это как преступный бред.

– Но ты не прожил, – добивает его Николаус, и остается лишь покорно вздохнуть. – К тому же… – снова тон осторожный, будто слова – ингредиенты сложной микстуры, которые нужно тщательно отмерить, – если не ошибаюсь, дьяволенок, или как ты его нежно звал, был гением или близко к тому. Ты любишь гениев, тебя хлебом не корми – дай побыть среди себе подобных, уверен, им ты бы ноги омыл, как Христос, если бы они попросили. Наш же малыш…

– Он уже неплохо играет на фортепиано, – обрывает Людвиг, ощущая, как подступает раздражение. – И я, и Каспар научили его довольно рано.

– Брат мой. – Николаус смотрит так пристально, что глаза опустить не получается. Тон режет ножом. – Карлу не нравится фортепиано, по крайней мере не настолько. Пока я гостил у Иоганны, я не раз убеждался, что больше всего Карлу нравится играть с мальчишками в войну, как и…

– Ему девять лет, – возражает Людвиг. – И он в смятении. Вряд ли он вообще пока понимает, что именно ему… – Он запинается: что-то в лице Николауса меняется так стремительно и тревожно, что в горле леденеет склизкий ком. – Что с тобой? Укачало?

– Нет, ничего, – глухо, со странной хрипотцой откликается брат. Слова буквально приходится читать по губам. Он прокашливается. – Ничего, конечно же. Ты, в конце концов, тоже любил побегать, и Каспар, это просто я другой.

– Да, и как только он оправится… – Людвиг садится удобнее. Ноги замерзли, но осознал он это лишь сейчас, когда закололо мышцы. – Так вот, как только он оправится, я пошлю его в частную школу знакомых. Там широкая программа. – Видя, что брат заинтересовался и вроде опять оживился, Людвиг потирает руки. – Будет из чего выбрать. А насчет фортепиано… – Николаус поднимает брови, – тоже не пугайся. Я уговорил того самого дьяволенка навещать его и с ним заниматься. Их разница в возрасте не так сокрушительна, с ним Карлу точно будет интереснее, чем со мной, да и не помешает ему старший брат.

– Они не братья, – говорит Николаус словно бы про себя.

Людвиг, снова чуть вспылив, сгребает его за плечи и притягивает ближе.

– Да что ты? – Он с усилием меняет тон на шутливый: настроение брата сбивает его с толку, сложно понять, как себя вести. – Поверь, я помню, что здесь я неудачник, детей у меня нет. Спасибо, конечно, за напоминание, но…

– Извини. – Николаус тут же смущается, мотает головой. – Извини, не хотел тебя обидеть, просто пойми, я эти круги ада уже прошел. Ну, каково брать под крыло чужого ребенка, каково вникать, что занимает его сердце и думы.

– Карл мне не чужой, – мирно напоминает Людвиг, сжав плечо брата покрепче. – Как и Мали – тебе. И давай, пожалуйста, ты не будешь меня бранить, все же я как могу исправляю то, чем ты меня и попрекнул. – Еще пару лет назад признание показалось бы ему унизительным, но больше он подобного не стыдится. – Я боюсь остаться совсем без семьи, ужасно. И я буду стараться, как сумею.

– Не останешься, – уверяет Нико и на пару секунд вдруг опускает голову на его плечо, небывалое для него проявление нежности. – Но будь разумен и бережен, я тебя прошу.

– Буду, – обещает Людвиг, нехотя отпуская его. – Буду!

«Белый лебедь», до которого они вскоре доезжают, забит, и пройти приходится во второй, малый зал. Трактир дышит в лица сытым теплом, весь он – как увеличенное во много раз пространство кареты: стены расписаны историческими сюжетами, на канделябрах блестят остатки позолоты. Старое как мир место ухитрилось пережить войну, но в обновлении нуждается: потолки потрескались, кое-где разломы побежали и по фрескам. Одна, на какой-то крайне необычный сюжет – стоящие лицом к лицу полководцы с обнаженными мечами, туманные полчища за их спинами, – рассечена почти посередине. Символично: один мужчина – араб с темным как ночь лицом и одет в кровавое золото, второй, в голубом, – скорее европеец, хотя не скажешь из-за кожи, частично скрытой бинтами.

– Балдуин Прокаженный, – удивленно отмечает Николаус, щурясь. – Великий король.

– Все еще веришь в великих королей, Нико? – Людвиг тем не менее не возражает, когда брат выбирает место напротив этой фрески.

– Он был смертельно болен и очень юн, но при нем ни один враг не взял ни один город Святой Земли, – сообщает Николаус, слабо улыбнувшись. – А ведь величайший противник его, Саладин, к тому времени захватил пол-Востока.

– Что же помешало этому Саладину? – довольно равнодушно интересуется Людвиг, выискивая взглядом какую-нибудь трактирную прислугу. Он уже поднимает руку и подзывает приятную рыжую девушку, когда рядом раздается:

– Только воля к жизни, которой Прокаженный обладал. Она, кажется, манила смерть и одновременно отваживала. Ну… – Николаус хмыкает, – у меня сложилось такое ощущение, мне-то Балдуин интереснее как больной. И все же его враг вполне сознательно не брал Иерусалим. Читал знаки своего Бога. Вроде того.

Они заказывают жаркое с белыми грибами и вино, больше ничего. Аппетита все равно нет, а главное, кажется необъяснимо предательским загромождать стол едой. Это слишком напоминает о прошлом, о временах, когда третье место – а к столу ведь и тут приставлено три крепко сбитых стула – не пустовало. Волей-неволей, продолжая говорить, и Людвиг, и Николаус кидают на незанятый стул взгляды, потупляются, запинаются. И похоже, они увязли в прошлом безнадежно: трактирщица вскоре приносит не два, а три горшка, не два, а три бокала и уверяет, что столько они и заказали. Людвиг с Нико переглядываются – и не спорят. Ставят один из горшков против пустого стула, наполняют вином третий бокал. Больше они стараются на это место не смотреть. Людвиг не может ничего сказать за брата, но по его спине то и дело пробегает колкий холодок.