Екатерина Здановская – Уроки испанского (страница 3)
На следующее утро Ирина Васильевна, как бы между делом, жаря яичницу и накрывая на стол, делано безразличным голосом спросила у мужа:
– А ты что, правда купил билеты в Эквадор?
– Правда, – подтвердил Дмитрий Михайлович, и сердце его бешено забилось: вот оно, вот сейчас начнется.
Жена слегка посолила шипящие яйца и все тем же ровным тоном сказала:
– Надо их сдать и деньги вернуть.
– Не буду я их сдавать! – заупрямился муж.
Ирина Васильевна повернулась наконец к нему лицом и продолжила:
– Здесь даже не в деньгах дело. Ты подумал, как ты туда полетишь? На такое расстояние? А если с тобой что-нибудь случится? А если тромб какой-нибудь оторвется? И что мне тогда делать? Как тебя оттуда вывозить? Или ты думаешь, что
Дмитрий Михайлович вскочил из-за стола – да что эта бабка себе позволяет?! Эх, будь он моложе, придушил бы ее на месте одной рукой, как едва не случилось много лет назад на этой самой кухне! Но теперь и силы были уже не те, и страх предательски ворочался в душе каждый раз, когда злоба почти затмевала сознание. В тюрьму на старости лет, хоть он и упрямо продолжал считать себя молодым, совсем не хотелось.
– Да сядь ты, – презрительно бросила жена. Она чувствовала, что муж ее стал труслив, ослаб, и больше его не боялась. Больше она не позволит мутузить себя на кухне, не позволит его кулакам оставлять синяки и кровоподтеки. Пришло наконец ее время. И пусть на это понадобилось долгих сорок лет, но время теперь – ее. – Сядь, – повторила Ирина Васильевна со злой усмешкой, – завтрак готов.
И Дмитрий Михайлович послушно, как ребенок, сел и молча съел приготовленную женой почти безвкусную яичницу. Да, готовить она никогда не умела.
Впрочем, билеты он так и не сдал. А жена больше не поднимала эту тему, уверенная в том, что муж не посмеет ее ослушаться.
За пять минут до урока испанского Ирина Васильевна ворвалась в комнату мужа и удивленно спросила:
– А ты чего это тут?
– Закрой дверь, – зло ответил он, – у меня занятие.
– Какое еще занятие?! – Она сделала вид, что впервые слышит об этом. – Мы же в магазин собирались за продуктами.
– Это ты собиралась. А у меня урок.
– Знаю я эти твои уроки, ну-ну, – прошипела жена и хлопнула дверью.
Она побежала по коридору к стационарному телефону и подняла трубку, думала, что так сможет сбить интернет-соединение. Когда-то давно, много-много лет назад, этот трюк срабатывал безукоризненно. Соединение прерывалось, интернет вырубался. Но теперь, спустя столько времени, все ее ухищрения оказались бесполезными. Интернет больше не зависел от телефонной связи. Ирина Васильевна подумала, не отключить ли тогда свет во всей квартире – это она умела и знала, что тогда точно сорвет урок. Она уже вышла на лестничную клетку, открыла щиток и почти была готова нажать, но в последний момент передумала. Черт с ним! Пусть платит этой проститутке, этой Сашке-испашке. Скоро ему это надоест, ему всегда все быстро надоедает – уж она-то эта знала прекрасно.
Ирина Васильевна надела старенькую куртку, шерстяную беретку невнятного серо-бежевого оттенка, невыгодно подчеркивающего нездоровый цвет ее лица и глубокие морщины, обула разношенные сапоги, схватила сумку, с которой всегда ходила по магазинам, и вышла за порог квартиры. Обида, словно соляная кислота, разъедала сердце и душу. За что он так с ней? Разве она заслужила такое обращение? Сорок лет брака, а что хорошего она видела? Бесконечные ссоры, упреки, а порой и рукоприкладство. Почему она не живет так, как показывают во всех этих сахарных фильмах и романтических сериалах? Где ее бриллианты, норковые шубы и отпуска на Лазурном Берегу? Да хотя бы простое уважение со стороны мужчины, которому она отдала лучшие годы своей жизни? Она знала: муж ее ненавидит. Да и она давно ничего, кроме ненависти и презрения, к нему не чувствовала.
Ирина Васильевна проглотила едва наметившиеся слезы, кое-как остановила подступившую было к горлу истерику и толкнула дверь продуктового магазина. И, несмотря на то, что на ее банковском счету лежала приличная сумма – она и муж были людьми далеко не бедными, – Ирина Васильевна первым делом прошла в отдел с уцененкой, где лежали продукты с истекающим сроком годности. Деньги тратить она не любила, даже на себя, предпочитая есть почти просрочку, но при этом с упоением любовалась суммой со множеством нулей в своем банковском приложении. Пока Ирина Васильевна принюхивалась к подозрительно скользким пачкам творога, беспокойные мысли ее снова вернулись к мужу и его преступной расточительности. Как он посмел купить билеты?! Как посмел даже не посоветоваться с ней?! А теперь еще переводит деньги этой соплячке, этой вебкамернице Сашке-испашке! Пока она с таким трудом, с таким почти унижением добывает для них пропитание.
Но вскоре обида улетучилась, и злоба легко заняла ее место. Ничего, она еще ему покажет, кто теперь главный в их доме. Он еще попляшет. И попляшет, и поплачет. Ирина Васильевна мрачно улыбнулась сама себе и спросила у проходящего мимо сотрудника супермаркета:
– Молодой человек, извините, а яйца битые есть со скидкой?
В этот раз урок испанского проходил тяжело. Дмитрий Михайлович никак не мог сосредоточиться и постоянно отвлекался на собственные мысли.
– Yo soy, tú eres, usted es[5], – в который раз повторяла ему Алехандра, но он никак не мог запомнить кто кому эрес, а кто кому эс. В конце концов, порядком утомившись, Дмитрий Михайлович выпалил:
– А я купил билеты в Эквадор.
– Que bueno! Как хорошо, – улыбнулась преподавательница. – Когда путешествие?
– В феврале. До февраля я должен выучить испанский, – то ли пошутил, то ли сказал серьезно Дмитрий Михайлович.
– Тогда надо работать много.
– Да, но мы все стоим на месте. Пора уже переходить к сложным темам, – заявил ученик.
– Paso a paso[6], – сказала Алехандра, но Дмитрий Михайлович ее не понял, – без простого нельзя к сложному, – объяснила она, – надо идти шаг за шаг.
– Это я знаю. Но все эти сой, эрес – мне ни к чему. Давайте, например, выучим, как заказать такси. Или, например, номер в отеле. Мне нужны практические знания.
– Хорошо, – покорно согласилась Алехандра, хотя было заметно, что ей не по душе такая настойчивость Дмитрия Михайловича, – это можно. Я подготовить слова про такси и отель. А почему ви выбрать Эквадор?
Дмитрий Михайлович ждал, даже жаждал этого вопроса, но правду, разумеется, говорить не собирался. Он заранее придумал «прилизанный» ответ:
– Всегда мечтал побывать на экваторе, хочу посетить нулевую широту.
– Как интересно! – восхитилась Алехандра. – Но два месяца это мало. Надо много, много работать.
– Будем работать, – неловко рассмеялся Дмитрий Михайлович, он-то был в себе уверен, а вот Алехандра его будто бы тормозила, не давала совершить рывок, не давала столько знаний, сколько ему было необходимо, чтобы в короткие сроки освоить испанский. Но нового учителя он искать не собирался. Ему было комфортно с ней и легко, а еще, конечно же, нравилось видеть в ее больших, почти черных глазах восхищение собственной персоной.
Перед отключением Алехандра пообещала прислать ему много домашней работы, и Дмитрий Михайлович с воодушевлением ожидал от нее письма на электронную почту. Он был готов целыми днями заниматься: выполнять упражнения, читать и писать, спрягать глаголы. Лишь бы выучить этот чертов испанский язык.
Истинную причину поездки Дмитрий Михайлович не стал бы озвучивать Алехандре даже перед лицом смерти. Этим тайным знанием обладала, помимо него, только жена. Как поразительно печальна бывает судьба – самые ненавистные люди одновременно становятся и самыми близкими, и ничего поделать с этим уже нельзя, поздно.
В Эквадоре жила единственная дочь Дмитрия Михайловича и Ирины Васильевны, Стася. Она переехала туда три года назад, о чем родители случайно узнали недавно. Тогда-то у Дмитрия Михайловича и зародилась лихая мысль выучить испанский, чтобы затем приехать к Стасе в Эквадор, чтобы… Он и сам не знал, чтобы что. Вернее, причин-то было много: поговорить со Стаськой, образумить ее, сорокалетнюю идиотку (той на самом деле еще не было сорока, но Дмитрий Михайлович и тут перенял манеру своей жены – приписывать лишние годы), призвать к ответу, совести и чему там еще – ага, дочернему долгу. Но главное… Главное витало где-то в глубине разума и души Дмитрия Михайловича, такое неуловимое и эфемерное, что он сам не мог выхватить и сформулировать, как полагается, в доступной для понимания форме. Чего-то он хотел от дочери, чего-то добивался, а чего… Надеялся, что это придет само, когда они встретятся в Эквадоре и смогут наконец проговорить вслух. Обязательно на испанском.
Отношения с дочерью не складывались у Дмитрия Михайловича с самых ее ранних лет. А у Ирины Васильевны – так и вовсе с утробного периода. Ожидала она только мальчика и даже подумать не могла, что родится у нее дочь. Только сын! Она видела себя мамой бойкого мальчонки, красивого, как ангел с дореволюционных открыток, здорового и умного. Этому сыну, ее ангелочку, суждено было носить восхитительное имя Станислав, учиться на отлично, поступить в кадеты, быть высоким, добрым и главное – бесконечно любить свою маму. Ирина Васильевна нуждалась в мужской любви. Она выросла без отца и, едва справив совершеннолетие, безрассудно выскочила замуж за своего одноклассника, а затем так же молниеносно и развелась. Потом промелькнула череда романов, да все неудачных: то с женатыми, то с разведенцами с обременением в виде пожилых авторитарных матерей, или сопливых проблемных детей, или тех и других одновременно. Пока на свадьбе у подруги не встретились два одиночества – она и Дмитрий Михайлович. Обоим уж было под тридцать, не время перебирать жемчуг, а время соглашаться на кирпич – надежный и стабильный. Таким ей виделся Дмитрий. Конечно, было странно, что никакая дамочка не успела отвести в ЗАГС ее суженого хотя бы единожды, но Ирина гнала от себя дурные мысли. Надежный, стабильный Дмитрий Михайлович к тридцати имел квартиру, работу, не пил, не курил и был готов вступить в матримониальные отношения. Ирине Васильевне казалось, что ей повезло, что она вытащила счастливый билет и на ее улицу наконец нагрянул праздник. Однако что-то все-таки вызывало тревогу: Дмитрий Михайлович совершенно не выказывал положительных эмоций. Да, он мог злиться, расстраиваться, негодовать, но никогда Ирина не видела его радостным, счастливым или восторженным. Иногда он улыбался, но глаза его при этом оставались безучастными – просто губы растягивались, а уголки их приподнимались, – словно Дмитрий Михайлович выполнял хорошо разученное упражнение. За неделю до даты росписи Ирина поделилась своими подозрениями с матерью: