Екатерина Юдина – Смотри. На. Меня. (страница 4)

— Если нет, тогда зачем ты все это делаешь? Я ничего не понимаю, — последние слова сорвались на крик. В тот момент, когда я попыталась его ударить ногой, но Дарио и ее перехватил. Прижал к кровати.

— Ну, так спрашивай. Может, я и отвечу.

Мне понадобилось время, чтобы хоть немного выровнять дыхание. Иметь хоть малейшую возможность хоть что-нибудь произнести.

— Зачем… зачем ты все это делаешь?

В тот момент, когда я бросила лихорадочный взгляд на край кровати, пытаясь понять смогу ли докатиться до нее, он перехватил мои руки, которыми я начала отбиваться и стал перевязывать их ремнем.

— Потому, что мой отец решил, что ты будешь для меня подходящей парой.

Такой ответ полоснул по моему сознанию тупым, поломанным лезвием, ведь я могла ожидать чего угодно, но не такого. Я даже подумала, что, скорее всего, не правильно расслышала, через гул собственного биения сердца отдающегося в ушах.

— Зачем ты меня связываешь? — панически спросила, понимая, что никак не могу освободить руки. Он затянул ремень слишком сильно. Намертво.

— Потому, что связанная ты мне нравишься больше, — он положил ладонь на мой затылок. Немного приподнимая и произнося это мне на ухо.

Мое сердце обезумело от такого близкого нахождения к нему. От давления огромного, стального тела. Запаха сигарет и одеколона. Возможно, именно так жертвы чувствуют себя, в руках маньяков. Так, что нервы натягиваются и я боюсь даже пошевелиться.

Дарио, наверное, почувствовав, что я больше не сопротивляюсь, отпустил меня.

— Хорошая девочка. Не забывай о том, что этот ремень в любой момент может оказаться на твоей шее.

— Ты… — я попыталась сесть.

— Лежи, — произнес он тяжелым голосом. Казалось, что без каких-либо эмоций и, в тот же момент от этого слова веяло такой жестокостью, что я, сначала замерев, медленно выдохнула, затем опустилась обратно на кровать.

Некоторое время я лежала неподвижно. Смотрела на потолок. Чувствовала, как мир обрывается в настолько безумном биении моего сердца, что, казалось, еще немного и оно взорвется.

— Ты ведь несерьезно сказал про твоего отца? — спросила, наконец-то разрывая тишину.

— Почему же? Я позже тебя с ним познакомлю.

Я несколько раз медленно моргнула, смотря на трещину на потолке. Раньше я ее не замечала, а сейчас казалось, что трещала, как и этот потолок.

— Кто твой отец? И… неужели он тебя так не любит?

Я не смотрела на Дарио, но, прислушиваясь к каждому шороху, поняла, что кажется, он опять сел в кресло. Как на такого огромного верзилу, он двигался слишком бесшумно. И я все думала, сколько ему лет. Выглядел Дарио примерно на двадцать два. Может, двадцать три.

— Недооцениваешь себя Романа Редже, — это прозвучало снисходительно, а я, не выдержав, резко повернула голову и посмотрела на Дарио. Он действительно сидел в кресле.

— Ты знаешь, кто я? — спросила, пересохшими губами. Звучание моей настоящей фамилии полоснуло по сознанию. Вернее, той фамилии, с которой я была рождена.

— Я знаю даже то, какого цвета на тебе сейчас нижнее белье, — он опять лениво подпер голову кулаком.

Я задержала дыхание, не понимая он говорил правду или нет. Конечно, нет. Подобное невозможно, но в присутствии Дарио мое сознание воспалялось.

— Естественно, я навел справки о той, которую отец хочет видеть рядом со мной. Было бы странно, если бы я не знал твою настоящую фамилию.

Я немного опустила веки. Прищурилась, наверное, впервые окидывая Дарио настолько пристальным взглядом. Изначально мне казалось, что он богат. Такое мнение сложилось из-за, как мне показалось, чуть ли не сшитых на заказ брюк и рубашки. И из-за безбожно дорогих наручных часов. Но теперь я понимала, что они точно подделка. А одежда на нем просто скорее всего хорошо сидит.

Ведь от слияния со мной, конечно, может быть выгода, но настолько минимальная, что это поможет лишь тем, кто в полнейшей заднице.

То есть, семья этого Дарио настолько нищая и находящаяся где-нибудь в самом низу иерархии? Это же насколько их все пинают, что они даже подумали обо мне?

— Соболезную, — произнесла, поджимая губы. Не понимая, делая это иронично или действительно сочувствуя. Вроде, как я не должна испытывать к нему какой-либо жалости, но у нас, ущербных, жизнь действительно не особо сладкая.

— Чему? — спросил Дарио, щелкая зажигалкой и подкуривая новую сигарету.

— Да так, — я отвернулась и опять посмотрела на потолок.

Дыхание сбилось. По телу проходили судороги и казалось, что кости ломало.

Все это всего лишь от упоминания моей фамилии. Редже…

Я ненадолго закрыла глаза. Казалось, что я уже давно отошла от этого. Существовала в новой жизни, а сейчас вновь все нахлынуло.

И я опять задалась вопросом — с чего все началось? Действительно ли с автокатастрофы?

Моим родным городом является Турин и я родилась в по-настоящему счастливой, полной семье. Если так можно сказать про ребенка, чей отец в страхе держал весь город. Тогда я этого не знала. Была еще совсем маленькой и мир воспринимала немного не так, как он есть. Но у меня была бережная, любящая мать, старший брат, с которым я проводила все свое время и отец, пусть и суровый, мрачный, но носящий на своих крепких руках. Относящийся ко мне, как к принцессе.

И вот, когда мне было пять, жизнь разделилась на «до» и «после».

Я попала в автокатастрофу.

И это была не просто авария. Враги моего отца пытались меня украсть. Убить. Что-то пошло не совсем по их плану, ведь, наверное, они не рассчитывали, что машина, в которой меня везли, перевернется и вылетит с дороги, но все-таки, меня украли. Уже тогда я была переломанная на части, но в тухлом помещении заброшенного завода, они пытались окончательно со всем закончить. Их не интересовал просто выстрел в голову. Нужно было максимально изуродовать тело, чтобы позже мой отец смог его таким увидеть. Но, наверное, зная, что по их следам уже идут, эти ублюдки спешили. Правда, успели всего лишь переломать те кости, которые остались целыми. Звучит жутко, но я еще оставалась жива, когда приехали люди моего отца.

Но вопрос — насколько именно я была жива?

Я до сих пор помню, как отец обнимал меня в больнице и я чувствовала, как его руки дрожали. И я на всю жизнь запомню то, как плакала моя мама.

Впоследствии я очень много времени провела в больнице и, даже, когда меня забрали домой, я была под постоянным наблюдением врачей. А все потому, что окончательно я в себя так и не пришла. Тело практически не слушалось и я толком не ходила. Казалось, что одна нога была немного длиннее другой и меня кормили с ложки. Руки поднять я тоже не могла. Но, главное — лицо. Оно онемело и большей его частью я тоже двигать не могла. Левое веко не поднималось, губы толком не шевелились. Все осунулось. Я не была зациклена на своем лице, но, когда я лежала, могла бы сойти за обычного ребенка, а так лицо ни на мгновение не позволяло мне забыть про жалость остальных людей.

И, если раньше я постоянно слышала — «О, боже, какая красивая девочка» и остальные восхищения касательно моей внешности, то после этого… людям стало трудно на меня смотреть.

Это касалось и моей семьи. Или, даже в особенности их. Мама рядом со мной беспрерывно плакала. Иногда пыталась сдерживаться. Предпринимала попытки разговаривать со мной, но в итоге все заканчивалось ее всхлипами и слезами текущими по щека. Со временем она стала приходить ко мне все реже и реже. Думаю, ей было слишком больно видеть меня такой. И это была такая попытка оградиться.

Это касалось и отца. С его стороны слез не было, но в его глазах я видела раздирающую боль. Я теперь была поломанным существом, а не его прекрасной принцессой. Ко всему прочему, я стала жестоким напоминанием о том, что он допустил слабость и не смог защитить своего ребенка. Возможно, по этой причине, даже приходя в мою комнату, отец на меня не смотрел.

Лишь брат бывал у меня более-менее часто, хоть и случившееся по нему тоже ударило. Возможно, играло роль и то, что как позже оказалось, враги отца хотели украсить именно брата. Они думали, что в машине он, но в итоге решили, что сойду и я. Временами я остро чувствовала исходящее от него чувство вины, хоть и не считала, что брат в чем-либо виноват. Пыталась раз за разом говорить ему это и просто была рада его компании.

Но время шло, жизнь для всех продолжалась, у брата началась школа, репетиторы, друзья. И, несмотря на то, что он все так же продолжал иногда приходить ко мне, в своей комнате я в итоге оставалась одна. С каждым разом все дольше и дольше.

Я слышала голоса, доносящиеся с первого этажа. Знала, что к нам вновь начали приходить гости. И то, что в комнате брата иногда находились его друзья. Жизнь и правда для всех продолжалась, а я все надеялась, что однажды вновь стану ее частью, радуясь, когда ко мне заходил кто-нибудь из семьи.

Спустя полтора года жизнь опять разделилась на «до» и «после».

Мне было семь. Это не тот возраст, когда ты можешь понимать какие-либо взрослые дела, но изменившуюся атмосферу в доме даже я почувствовала. А, когда няни вывозили меня в сад на прогулку, я слышала обрывки разговоров людей моего отца. Они говорили, про то, что обстановка накаляется. Нужно срочно что-то делать.

Лишь значительно позже я узнала больше подробностей. Несколько кланов объединились против моего отца и ему так же теперь требовалось объединение с кем-нибудь сильным. Иначе власть в Турине была бы потеряна, а всю нашу семью вырезали бы.