Екатерина Владимирова – За гранью снов (СИ) (страница 96)

Его губ коснулась улыбка.

— Не может быть иначе, — вокруг его глаз залегли морщинки. — Моя принцесса станет королевой вечера.

Я промолчала, отвернувшись к окну. Я не боялась этого вечера. Да, было волнительно и тревожно, но я не боялась. Как ни крути, я была дебютанткой и главной…достопримечательностью данного собрания, и я была уверена, что внимание прессы, равно как и внимание всех приглашенных на вечер гостей, будет даже против воли приковано к моей скромной персоне. Потому что моя скромная персона три месяца назад перестала таковой являться. Из рабыни превратившись в госпожу. Но у меня не тряслись в предвкушении руки, не подгибались ноги, сердце не стучало громче, чем обычно. Может, со мной что-то не так? Ведь, по логике вещей, я должна была нервничать и переживать! Но мне было все равно, что подумают обо мне все эти люди. Я обрела отца, вот единственное, что меня волновало. Только ради него я согласилась на это представление обществу. Только потому, что я обрела не просто отца, но — дворянина во Второй параллели.

Я могла предположить, что будут говорить мне в лицо те, кому я буду в субботу представлена. Не то, что скажут они друг другу за моей спиной. Льстить, фальшиво улыбаться, заискивать перед сильными мира сего и откровенно лгать, зная, что собеседник делает то же самое, — это игра. И если я хотела сыграть в ней хотя бы партию, я должна была готовиться к последствиям. Все они будут спрашивать, интересоваться, как я жила до возвращения домой, кем я была… Всем за гранью уже прекрасно известно, что я была рабыней, но все равно они акцентируют на этом внимание, так же, как это сделал в свой визит Лестер Торалсон.

Я услышала, как зашуршали листы газеты, которую читал отец, и повернулась к нему с вопросом на лице. Димитрий взглянул на меня из-под сведенных бровей, в глазах его читался легкий укор.

— Снова цветы, — выдохнул он, окинув комнату беглым взглядом. — Сегодня еще больше, чем прежде, — а потом вдруг: — Может, уже ответишь ему что-нибудь? Иначе наш садовник почувствует свою ущербность.

Я улыбнулась, подходя к углу комнаты, заставленной корзинками и вазами с цветами. Здесь было всё. Розы, тюльпаны, орхидеи, нарциссы, даже ромнии! И визитка, очередная, которую я не собиралась читать.

— Я прикажу отправить всё в больницы, — задумчиво проговорила я, взяв в руки визитку, и не раскрыв ее. Я ни одной не раскрыла, они все были запечатанными и хранились в моей комнате. — Когда я работала санитаркой, — проговорила я, — женщинам было приятно, что родственники присылали им цветы.

— А себе оставишь что-нибудь? — осмотрел Димитрий комнату, вздернув брови. — Он не поскупился.

— Он любит крайности, — бросила я, сжимая визитку в ладони. — Или ни одного цветочка, или сразу весь цветочный магазин!

— Таков Штефан, — развел руками Мартэ и добавил, сменив тему: — Ты готова к вечеру, милая?

— Не знаю, — честно выговорила я, не глядя на отца. — Не могу сказать…

Хотелось бы ответить утвердительно, но я знала, что это не совсем не так. И причину этого, как я ни старалась скрыть ее от самой себя, в тот же миг озвучил отец, подойдя ко мне и ласково тронув за плечо.

— Ты знаешь, — проговорил он очень тихо, — что он до сих пор не ответил, придет или нет.

— Это его дело, — поджала я губы, ответив столь быстро, сколь и подозрительно. — Не придет, значит, не придет. Ему не хочется признавать, что я отныне не рабыня и его приказам больше подчиняться не буду.

— Вообще-то, он первым признал перед Советом, что ты моя дочь и принадлежишь к роду Мартэ, — мягко возразил мужчина, легко поворачивая меня к себе лицом. — А затем уже все остальные.

Я знала об этом, отец мне говорил, но опять не смогла ответить себя на вопрос — зачем? Зачем он сделал это? Какие у него цели, чего он добивается?! И ответа на этот вопрос я не находила, а потому нервничала.

— Ничего иного им не оставалось, — фыркнула я, нахмурившись, — после ДНК-экспертизы!

— Экспертиза еще не была проведена, когда Штефан признал тебя Мартэ, — произнес отец.

Согласиться с его доводами, означало, признать, что Штефан Кэйвано желал мне… добра. А разве это так, после того, что он сделал мне!?

— Он ничем не рисковал! — уверенно заявила я, отходя от Димитрия. — И к тому же, ты его друг. Он…

— Он мой друг, но причинил боль моей дочери, — перебил меня отец. — За один только тот поступок я готов отказаться от нашей с ним дружбы, — голос его был настолько тверд и решителен, что я взглянула на него с удивлением. — Но даже я понимаю, что иногда стоит ценить человека по его поступкам, — мягко добавил он. — Ты разве еще этого не поняла, дорогая?

Из груди будто вырвали воздух, а перед глазами заплясали темные пятна. Опять воспоминания!..

— Я поняла это лучше, чем кто бы то ни было, папа, — опустив глаза, пробормотала я.

В памяти всплыли, пусть и не яркими картинками, а серыми точками, те воспоминания из недавнего прошлого, которые не могли забыться вот уже три месяца. Они стали менее отчетливыми, превратившись в блеклые серые тени, лишенные яркостей и ощущений, но я все равно… помнила. Холодный мрачный зал давит на меня своей заплесневелой мрачностью. А я лежу на полу… мокром от собственной крови. А он… мой палач. Он уходит. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Только боль в глазах и выпрямленная спина — как ее неопровержимое свидетельство. Ему тоже больно… почему-то, я осознаю это со всей ясностью лишь спустя долгие месяцы.

А отец подходит ко мне и продолжает говорить.

— Каково это — признать, что рабыня, какая-то девчонка… его рабыня, которую он стремится заполучить назад, на самом деле происходит из дворянского рода!? — его слова начинают оседать в моем сердце. — Он прекрасно понимает, что, признав тебя Мартэ, теряет даже малейшую возможность, чтобы вернуть тебя в свой дом. По большому счету, все его шансы сравниваются с нулем. Но он признает тебя, не раздумывая.

Сглотнуть острый комок в горле оказывается не так легко.

— Это он тебе сказал? — проговорила я, задумчиво глядя в глаза в отца.

— Думаешь, он признался бы в этом кому-то? — улыбнулся Димитрий уголками губ. — Ты его так плохо знаешь?

В том-то всё и дело, что мне иногда казалось, что я знаю его даже слишком хорошо. Иначе, как бы я тогда приняла его насильственные действия по отношению ко мне?! Боль не улеглась и не забылась, просто раны затянулись. Не зажили и не забылись, но затянулись. И спустя время я невольно поняла, что ему тоже было больно. Да, если он мог испытывать боль, он ее чувствовал. Он думал, что я изменила ему с Вийаром. Он полагал, что я обманула его, предав его и себя. Изменив не только ему, но и своему слову. Он не верил мне достаточно для того, чтобы не сомневаться в моей безвинности. Он был слишком Князь, чтобы поверить рабыне. И он поверил своим глазам. И я, к своему ужасу и стыду, не могла его винить за это. Таков Штефан. И такова я. Даже зная, что он — прав, понять могу, но принять и простить… Сложно. Очень сложно. Раньше было — невозможно, а теперь… Как едва заметна, оказывается, грань между возможным и невозможным. Она призрачна, почти нереальна… Как и тот мир, в котором я теперь жила.

И в этом мире я не рабыня. Более того, я — дворянка! Это было настолько непривычно, что приходилось постоянно напоминать себе о том, кем я теперь являюсь, и Штефану Кэйвано придется со мной считаться!

Я надеялась найти родителей, об этом мечтает каждый ребенок из детского дома, но, когда воспитатели заявили, что мои родители погибли, я… смирилась. И продолжила жить дальше. А сейчас оказалось, что у меня есть отец. И не просто отец… дворянин, представитель знати Второй параллели, отказавшийся от трона Князь! От этого просто так не отвернуться. Это — право рождения, это печать и метка. Навсегда.

— Ты защищаешь его? — заглянув отцу в лицо, прямо спросила я.

— Нет! — резко ответил он. — Он совершил преступление в отношении тебя, и этого мне не простить, — глаза его блеснули, а губы сжались в линию. — Но я хочу, чтобы ты… избавилась от дурных воспоминаний.

— Как?

— Посмотрев своему страху в лицо, моя милая, — тихо проговорил отец и, наклонившись, прижал меня к себе. — Только так можно избавиться от дурных снов, — поцеловав меня в макушку, провел пальцем по щеке.

Прижавшись к отцу плотнее, я не стала говорить ему о том, что мне перестали сниться кошмары. С того самого дня, как я видела Штефана Кэйвано в последний раз.

Он пришел ко мне тогда… зачем? Я не понимала, но хотела понять. Он был странным, выглядел странно. Мне даже вначале показалось, что это не тот Штефан Кэйвано, которого я знала. Уверенный, решительный, жесткий и хладнокровный Штефан Кэйвано, которого я полюбила. Говорил он тоже странно, и смотрел на меня странно, и шел… тоже странно. Я никогда его таким не видела. Он будто весь превратился в чувство. Только я никак не могла определить, какое. Что он хочет мне сказать? Зачем пришел? Купить меня… у отца?! Определенно, папа сообщил ему, что я теперь не продаюсь. И как он воспринял эту новость? Он ни слова не сказал о том, кем я теперь являюсь. Зато сказал, что просмотрел пленки с камер слежения и… как он сказал?.. знает теперь, что я не виновата и его не предавала. И мне стало вдруг так больно, обидно… до боли в глубине души. Мне он не поверил, а вот камерам слежения!..