Екатерина Владимирова – Твист на банке из-под шпрот. Сборник рассказов CWS (страница 25)
Дверь в группу открывается. Входит девушка-администратор, с ней еще одна девушка, совсем молоденькая, в милицейской форме.
– Вот, тут на прогулку собираются. Всем здравствуйте! Вы проходите, – пропускает вперед девушку в форме. Та входит, пару раз быстро дергает носом. Ну да, кому-то только что пригодился памперс, бывает.
– Пойдемте дальше, в группу, я вам все покажу.
Воспитательница заговорщически шепчет: «Вот правильно говорят, хочешь изуродовать женщину – надень на нее форму». Мы улыбаемся, на нас нет формы.
– Света, ты тогда возьмешь Юру?
– Конечно!
Выдвигаемся: я с Юрой, Ира с Рустамом. Таня остается ждать Вику, которая вот-вот должна вернуться с процедуры.
Сегодня гуляем по территории, в парк решили не ходить. Юра все норовит засунуть руку в шерстяной малиновой варежке в рот. Сажусь перед ним на корточки, хлопаю в ладоши, шевелю пальцами, изображаю ладушки, в общем, всячески стараюсь отвлечь от такой соблазнительной и уже мокрой варежки. Он наблюдает с интересом. У Юры очень красивые глаза: большущие, голубые, а ресницам любая девчонка позавидует. Но мы тут не для того, чтобы на месте топтаться, мы гуляем. Толкаю перед собой коляску, а сама слежу за руками в варежках, чтобы вовремя перехватить на подлете ко рту.
Нарезаем круги, обходя здание, щуримся от солнца, раскланиваемся с другими гуляющими. Вот Рустам – рад прогулке и от восторга чуть не выпрыгивает из своей коляски, Ира то и дело успокоительно поглаживает его по плечу. Вот Андрюша (он из другой группы) – хмурится и, стоит сопровождающей его Юле чуть притормозить, громко и возмущенно кричит, требуя скорее катиться дальше. Смешливая Вика хохочет и над Рустамом, и над Андрюшей, и над нами с Юрой, наверное, тоже.
Убаюканный круговым движением, Юра сидит очень спокойно, руки на коленях. Тут левая рука начинает медленно подниматься. Останавливаю коляску, наклоняюсь. Косит на меня голубым глазом, хитро улыбается и быстро засовывает варежку в рот.
– Ну, Юра! Ну, зачем ты так? Разве она вкусная? Ты что, голодный? Каши мало ел? Скоро же обед!
Однако же обед действительно скоро, надо возвращаться.
По коридорам уже гуляют запахи еды. Кажется, сегодня запеканка. По дороге в группу опять сталкиваемся с девушкой в форме. Она выглядит немного растерянно.
– Юра, ты хорошо себя вел? – встречает нас воспитательница.
– Очень хорошо, – снимаю с худеньких ножек ботинки, потом шапку и куртку.
Воспитательница увозит Юру в группу. Я машу им в след: пока, Юра.
– А где его шкафчик?
– А вон там, – выпутывая Рустама из шарфа, Ира показывает на ряд маленьких разноцветных шкафчиков у стены. У меня в детском саду тоже такие были.
Беру Юрины вещи и несу в шкафчик. На желтой дверке с нарисованным зайчиком написано: «Костюченков Юрий. 16 лет».
Сергей Седов. Спиннер
«Трррррр»… Между большим и указательным пальцами крутится вертушка на подшипнике. Отлитая из ядовито-зеленого пластика, когда она замирает, на ее концах становятся видны три кругляша в виде футбольных мячей. Бессмысленная, бесполезная вещь. Но это очевидно только сейчас, а пару лет назад спиннерами болели не только дети. Взрослые мужики заказывали из Китая коллекционные модели: с подсветкой, с утяжелителями в виде шлемов Дарта Вейдера. Помню, начальник охраны, дагестанец Рустам, двухметровый бородатый дядька, где-то раздобыл спиннер с позолотой и, довольный собой, целыми днями крутил его в пальцах.
Два года назад наша с Жанной двухнедельная связь, вывернувшая мой мир наизнанку, трещала, как гнилая тряпка. Нам стало скучно друг с другом. Но как? Как вообще может быть скучно хоть с кем? Каждый человек – темный колодец неизмеримой глубины, дом тысячи комнат, но если ты не ныряешь в свой колодец и боишься дверей, то что ты сможешь показать другому?
Пятнадцатое августа могло стать последним днем нашей пары. Снимая ботинки в ее прихожей, я спрашивал себя – зачем я здесь? В глазах Жанны плескалось недоумение. Она сделала движение, словно хотела пожать плечами, но удержалась, повернулась спиной и ушла в кухню, где голосил телевизор.
Жанна скучала, глядя в экран. Зефир, что я принес, оказался безвкусным. Я грыз крекер и подбирал слова.
– Знаешь, – выдохнул я, отодвигая чашку, – я пойду. Нет смысла…
Меня прервали. В кухню влетел хмурый мальчик с джойстиком от игровой приставки в руках.
– Виталик, – вскинулась она, – я же просила тебя быть в комнате, когда у меня гости. У тебя есть приставка, ну и играй.
– Мам, кнопки залипают, – он поднес джойстик к ее лицу. – Видишь? Я прыгать не могу и приседать.
– И чем я теперь могу помочь? – она развела руками. – Надо аккуратнее обращаться с вещами.
«Мам». Получается, она прятала от меня сына. Боялась, что сбегу?
– Можно посмотреть, – я протянул руку. – Это от триста шестидесятого икс-бокса? Я починю.
Остаток вечера я просидел в комнате Виталика, в окружении постеров с незнакомыми мне персонажами аниме. Дважды разобрал и собрал джойстик и починил-таки. Следующие два часа мы провели, выясняя, чей ниндзя первым добежит до конца уровня. Жанна несколько раз заглядывала к нам, слушала наш хохот и снова притворяла дверь.
– Спорим, в этот раз я тебя сделаю! – выкрикнул Виталик, откидываясь на подушки.
– Спорим! На что? – откликнулся я, перехватывая джойстик.
Я намеревался предложить какой-нибудь фант, глупость, вроде дойти до кухни с мячом, зажатым между коленями: «я пингвин, несу яйцо». Но Виталик сверкнул глазами и протянул руку.
– На спиннер. Я выиграю, ты покупаешь. Если ты – я. Не думай, у меня есть деньги, я откладывал.
– Не вопрос, – я разрубил пожатие левой рукой, подтверждая спор.
Перед самым финишем мой ниндзя позорно свалился в яму.
На следующий день я заказал на китайском сайте спиннер с утяжелителями в виде футбольных мячей. Запоздало подумал, что надо было поискать модель с анимешной символикой. Но когда я прислал ссылку Виталику, он завалил меня восторженными смайлами и восклицательными знаками. «Это супер! Такого ни у кого в классе нет!»
Две недели я каждый вечер приходил к Жанне, приносил пастилу или печенье и успевал выпить чашку чая, прежде чем Виталик начинал тянуть меня за рукав: «Пойдем, пойдем!» Мы играли в приставку, собирали странные здания из конструктора, я научил его пользоваться паяльником. Провожая меня, она закусывала губу, но Виталик скакал вокруг, и она молчала.
Посылка пришла тридцать первого августа. Я забрал ее на почте и полетел к Виталику. Она открыла дверь, но не посторонилась, смотрела на меня в упор, пока моя улыбка не увяла.
– Как ты думаешь стать ему отцом, не становясь моим мужем?
Я понятия не имел как. Но надеялся: как-нибудь утрясется. Ха.
– Не приходи больше, – отчеканила она, захлопывая дверь.
В конце концов я сдался. Бумажный пакет из Китая два года провалялся за шкафом. Я нашел его случайно. Ядовито-зеленая вертушка на ладони – как удар под дых. Я зажимаю спиннер между большим и указательным пальцами. «Трррррр»… Два года – в пыль.
Напротив их подъезда – детская площадка. Я жду с шести. Первое сентября: он пойдет на линейку. Мелкий дождь, дети с цветами. Виталика нет. Переехали? Он появляется, когда я собираюсь уходить. Я едва узнаю его – с этим ростом, с этими дредами. С дредами!
Я поднимаюсь и делаю шаг навстречу, сжимая спиннер за спиной. Вспомнит ли он меня?
Он замечает меня, когда между нами остается пара шагов. Он смотрит на меня в упор, и я не понимаю, узнал или нет? Его лицо мрачнеет, он требовательно тянет руку, и я вкладываю в нее спиннер. «Трррррр»… Виталик раскручивает его, и тот превращается в скопище дрожащих колец. Прячет спиннер в карман, совсем по-взрослому протягивает руку, я жму ее. А ведь эта встреча могла бы стать последней. Потому что нельзя верить тому, кто ведет себя как отец и при этом не выполняет своих обещаний, даже спустя два года.
Ольга Баринова. Липовый мед
Эля вошла в дом, включила свет в прихожей и позвала мужа по имени. В доме было тихо. Обычно в это время Сережа ждал ее возвращения из студии, слушал свой любимый «Procol Harum» и пил красное полусухое. Студией он называл маленький сарайчик три на три в дальнем углу их огромного яблоневого сада. Когда они купили землю, там, под неровно уложенным шифером, хранились какие-то грабли и пыльные мешки, забытые прошлыми владельцами. Но потом Сережа провел туда электричество и назначил развалюху Элиной студией. Прорубил несколько больших окон, чтобы было много света. Ведь скульптору нужен дневной свет.
Сережа спал в гостиной на желтом продавленном диване. Он лежал на животе, свесив левую руку до самого пола. Эля снова тихонько позвала его. Подошла поближе и заметила, что щека над рыжей бородой и краешек носа были черными, будто переспелая вишня. Она затрясла Сережу, закричала. С кухни прибежал пес. Эля с трудом перевернула мужа и приложила ухо к его рту. Тишина. Тогда Эля начала бить кулаками по его груди, делать искусственное дыхание. Пока колошматила по неподвижному Сережиному сердцу, надорвала себе связки в левом запястье. Но боли не заметила. Позвонила в местную «Скорую». Ближайший пост оказался за шестьдесят километров, тут, в горах, люди не болели, жили долго. С вайфаем и спутниковым телевидением, но без «Скорой». Стащила его, рыча от натуги, еле-еле затолкала в старенький «Опель». Повезла. Пес сидел рядом. Сережа лежал сзади. Эля тихо скулила от страха.