Екатерина Вайсфельд – Май (страница 2)

Май подчинился.

Он плохо спал. Порой целые недели, невесть чем напуганный, Май с дрожью в теле ложился в кровать и до последнего не выключал свет, дожидаясь, пока утренняя дымка не рассеет ночной мрак и не придаст мягкие очертания скудной мебели комнаты. В какие-то ночи, завидев свет из-под двери, приходила мама и со злостью вырывала шнур из розетки ночника. Тогда, замерев, мальчик всматривался в нависшую темноту, до рези напрягая глаза. Его пугало, как в приоткрытом окне, тронутые уличным ветром, шевелятся занавески, а длинные прутья цветка, стоящего на подоконнике, волнующейся тенью тянутся по бледной раме.

Лишь внезапные далёкие голоса со двора или лай собаки приносили освобождение. Тогда мальчик с облегчением выдыхал и падал головой в подушку, закрывая уставшие глаза. В этот момент он слышал, как из бездны молчания выходит его сердце, тут же начинавшее бешено колотиться. Просто бояться было малостью для него. Бояться в оцепенении ужаса, когда не слышно ни шорохов, ни ударов сердца, ни собственного дыхания, – вот что было самым жутким.

Ему казалось, что в эти моменты комната наполнялась призраками. Что они дежурят у его кровати и только и ждут момента, чтобы проникнуть в сон. И когда это случалось, он просыпался в диком испуге, весь мокрый, с застывшими в глазах слёзками. Затем, боясь снова уснуть, лежал под одеялом, борясь со страхом и задыхаясь от духоты, и когда положение становилось невыносимым, Май начинал тихонько плакать. И, утомленный слезами, снова засыпал.

С трёхлетнего возраста сын рос без отца. Мальчик не помнил своего родителя, но в сердце запечатлелось тревожное ощущение, связанное с ним. Отец был алкоголиком. Это были времена, когда на улицах продавали разливное пиво, и местные пьяницы, как стайки весенних воробьёв, вереща от радостного возбуждения, облепливали оплёванные столики и, пошатываясь, словно на ветру, пили до слюней, до угара. Отец пил сильно: пропадая в чужих квартирах, засыпая на дворовых лавочках, пробуждаясь в милицейских вытрезвителях. Если находился дома, то устраивал драки с женой, в которых сестра Мая, ещё девчонка, пыталась защитить маму. Она прыгала на оскотинившегося отца и била его по голове, царапала лицо, кусала. Мать в это время, избитая, лежала на полу с кровоподтёками, рыдая тем детским плачем, которым взрослый может плакать, находясь во вневременном и вневозрастном отчаянии. Май, будучи младенцем, лежал в кроватке и тоже плакал. Он ничего не понимал, но всем существом ощущал исходившую от внешнего мира угрозу, и это тревожное чувство закрепилось в нём как единственное воспоминание о папе.

Когда малышу исполнилось пять лет, он рассказал маме про чудовище, которое когда-то с ними жило, а теперь навещает его во снах.

– Это кто же? Бабайка под твоей кроватью? – рассмеялась сестра, услышав, что лепечет её брат.

– Это папа. – Мальчик показал пальцем в сторону родительской комнаты.

– Правильно, этот человек был чудовищем. И вы от чудовища родились, – кивнула женщина на сына.

– Нет! – возмутился мальчик. – Я от хорошего.

– Какого «хорошего»? Мать, нагуляла ты его, что ли? – веселилась сестра.

В свои пятнадцать лет она уже не понаслышке знала, что такое секс. Рано начав половую жизнь, Света ощущала себя взрослой и опытной. Она спокойно шутила на непристойные темы и не стеснялась признаться матери, что спит с Володей. Преждевременная зрелость налила её когда-то аккуратное, стройное тело бабскими формами: мясистыми ляжками, широкой задницей, пышной грудью, жировой складкой на животе. Сестра неприлично поправлялась, от этого страдала и свои переживания заедала ещё сильнее.

– Если бы, – сухо ответила женщина из ванной комнаты, где она перебирала накопившееся бельё для стирки. – Мне и тебя по горло хватило, куда мне ещё пацана… Случайно вышло. Грешить не решилась, кто знает, что там… Пусть живёт, если прорвался сыч.

– Ты всё в сказки веришь? Дед Мороз давно умер, – с издёвкой в голосе произнесла Света. – Сделала бы аборт и всё… Делов-то! Я бы даже не задумалась.

Не понимая, о чём речь, Май с надеждой посмотрел на сестру своими огромными, напряжёнными глазами, но увидел на её лице безразличие. Белки его глаз увлажнились, губы дрогнули, и он убежал в комнату.

Отец ушёл из семьи к любовнице – бабе-торгашке, челночнице, которая такими же властными руками, какими загребала товар для своей палатки, прибрала чужого мужика. Также она любила выпить, и в такие моменты её широкое, грубое, повидавшее виды тело требовало мужской плоти. Алкоголь, плотные яства, живые деньги и разврат – её мир был полон низменного, этим она питалась. Больше сын никогда не видел и не слышал про отца, который спустя какое-то время пропал без вести. Его не существовало в мире мальчика, и он по нему даже не скучал.

У Мая не было друзей, отца, материнской любви, взаимопонимания с сестрой. Которая, подражая матери, то недолюбливала младшего брата: унижала его, относилась с пренебрежением и всячески пыталась задеть за живое, то вдруг смягчалась и в редкие моменты даже жалела его. Никто и никогда не интересовался жизнью Мая, его внутренним миром, в который он добровольно себя заточил. Он существовал в нём один, словно запертая горячая лава в недрах земли, которая наталкивалась на глухие людские стены, на собственные страхи, на взращиваемые комплексы. В нём бурлила жизнь, ещё не смеющая заявить о своих правах. Градус которой ещё не повысился настолько, чтобы прорвать вулканическую породу, дабы явить себя миру, всю свою мощь и талант.

Единственной отрадой, отдушиной и в дальнейшем страстью мальчика была музыка. Он всегда её любил, впитывая ушками всё, что звучало мелодично. Будь то звуки красной шкатулки, в которой у мамы хранились две пары золотых серёжек, обручальное кольцо и малюсенькие иконки, или музыкальные заставки из мультиков и рекламы по телевизору. На музыку он реагировал молниеносно. Мог не с первого раза отозваться к обеду, заигравшись в своей комнате, но на первые же музыкальные звуки поднимал голову и тут же прислушивался.

В восемь лет мальчуган полюбил этот вид искусства осознанно, уловив странные ощущения, никогда не испытываемые. Это случилось, когда он сидел напротив зеркала, гримасничал, что-то воображая в своей головке, а за его спиной в глубине комнаты работал телевизор. Началась трансляция концерта симфонического оркестра. Май застыл, оторвавшись от своих фантазий, и начал внимать музыке, не поворачиваясь к телевизору. Казалось, он впитывал её всем телом, а глазами рассеянно смотрел на своё отражение. Он чувствовал, как музыка заполняет его, как сердце сжимается, как неведомая волна в груди то поднимается к горлу, то проваливается в живот. От удивления Май широко распахнул глаза и приоткрыл рот. Он смотрел в зеркало на свою грудь, по которой, как ему казалось, ползали сотни муравьишек, прокладывая проворными лапками узенькие дорожки и заползая внутрь через невидимые ходы. Он ощущал вибрации на теле и внутри него. И это было с ним впервые.

После удивления и лёгкого беспокойства он затих, наслаждаясь этим чувством. Было хорошо. Так же хорошо, как в тех снах, в которых он летал, видя под собой разноцветные крыши домов, шпили башен, верхушки деревьев и обширные луга с ярко-салатовой зеленью. От таких видов всегда захватывало дух, тело покрывалось мурашками от лёгкого чувства страха и холодного воздуха, несущегося навстречу. Но так высоко, как сегодня, он ещё не взлетал.

Наслаждение музыкой было прервано криками матери из прихожей:

– Светка! Дрянь такая!

– Чего? – недовольно отозвалась дочь, выйдя из ванной, где она мыла руки после улицы.

– Куришь? – Женщина швырнула на пол пачку сигарет, которую нашла у дочери в кармане куртки.

– Не мои.

– Врёшь! – рявкнула от злости мать.

– Володькины.

– Я уже давно от тебя запах чую.

– Он меня обкуривает.

– Не стыдно матери врать?

– Да чего ты привязалась?

– Не смей курить!

– Достала, – буркнула Света, хлопнув дверью к себе в комнату.

Брат знал, что сестра курит, но ябедничать, даже несмотря на то, что Света всегда была к нему несправедлива, не хотел. Мальчика не интересовала внутренняя жизнь семьи. Он был погружен в свой мир, в котором только что открыл самый короткий путь к наслаждению – путь музыки.

Свете на двадцатилетие подарили магнитофон и кассету The Beatles. Она прятала это добро от брата, каждый раз выдумывая всё новые и новые потайные места. Май знал все её тайники. Он знал о сестре даже больше, чем она могла предположить. Его чуткие ушки и зоркие глазки работали на него в те минуты, когда ему это было действительно нужно: на улице, дома, в школе, особенно когда речь шла о его пристрастиях. В другое же время мальчик казался безучастным ко всему. Но в нужный момент был готов поймать на лету пущенный в него из рогатки камушек. Таков был этот парнишка: молчаливый, загадочно-угрюмый, спокойный, отстранённый, рассеянный во всём, что не касалось его. И умный, прозорливый, чувственный, ловкий, глубокий, талантливый, когда что-то его по-настоящему занимало.

Возвращаясь домой из школы раньше сестры, Май бежал искать заветную кассету и магнитофон. Он жаждал музыки! Его трясло от нетерпения и воодушевления, когда он обыскивал Светины тайники. И, найдя клад, держа его в руках, как святыню, уходил в иной мир, словно зависимый, отдаваясь своей страсти, позволяя собою управлять, себя размягчать. Музыка, как скульптор, лепила его существо изнутри и снаружи, придавая новое лицо, наполняя новым содержимым, даря ему надежды, мечты, ограняя алмаз его души. Она становилась его религией, его богом, она подчиняла себе. И он навсегда лишился своей жизни: как любой творец, он готовился принадлежать всем сразу и никому лично.