Екатерина Васильева – Между двух огней (страница 2)

***

На третий день Арина проснулась с непривычным чувством – легким беспокойством, похожим на зуд. Два дня лежания на шезлонге исчерпали лимит бездействия. Солнце перестало просто слепить, оно начало манить. Море перестало быть картинкой, оно звало окунуться в ту самую синеву. И в груди, там, где раньше была ледяная пустота, теперь тихо, но настойчиво стучало: «Иди. Смотри. Живи».

Страх, привычный спутник, сковал ее на пороге отеля. «Ты одна. Ты не знаешь языка. Ты заблудишься». Но этот страх был уже другим – не парализующим ужасом перед Дмитрием Сергеевичем и квартальным отчетом, а легким адреналиновым вызовом. Она глубоко вдохнула воздух, пахнущий жасмином и морем, и сделала шаг вперед.

Она шла без карты, поднимаясь вверх, по мощеным булыжником улочкам старого города. Белые стены домов, увитые пурпурными бугенвиллиями, синие двери и ставни «от сглаза», гранатовые деревья, протягивающие ветви через заборы. Она заблудилась почти сразу, с радостным чувством потерянности. Здесь не было прямых линий и четких кварталов, только хаотичный, живой лабиринт, где каждый поворот сулил новую картинку: кошка, спящая на старинном камне, старушка, вывешивающая ковер, терраса кафе с видом на бескрайнюю синеву.

И вот она вышла на небольшую площадь, в центре которой бил старый каменный фонтан. Рядом, в тени платана, сидел седой как лунь турок, а перед ним на низких стойках были разложены ковры. Не дешевые китайские подделки, а настоящие, тяжелые, с глубокими, сложными узлами.

– «Хочешь купить? Красивый ковер. Настоящая шерсть. Güzel, güzel!» – закивал он, увидев Арину.

– «No, thank you, I… I just look,» – смущенно улыбнулась она, вспоминая школьный английский.

Турок засыпал ее потоком турецкой речи, полной восторга и жестов. Он разворачивал один ковер за другим, показывая узоры, похлопывал по шерсти. Арина качала головой, пытаясь жестами объяснить, что не собирается покупать. Но он был неутомим.

– «How much?» – наконец, спросила она, надеясь, что высокая цена остановит его.

Он показал пять пальцев, потом десять, что-то объясняя на непонятном языке. Пятьдесят? Пятьсот? Лир или евро? Она растерянно моргала. Ситуация становилась неловкой. Она уже хотела просто развернуться и уйти, но боялась показаться грубой.

И тогда позади нее раздался спокойный, бархатный голос. В нем не было ни тени акцента, только идеальное, почти академическое произношение, как у дикторов старых советских фильмов:

– «Позвольте, я помогу? Он говорит, что этот ковер ручной работы из горной деревни. Пятьдесят лет шерсть окрашивали только натуральными красками. Он просит за него тысячу лир, но готов уступить за восемьсот, потому что видит в вас ценительницу прекрасного».

Арина обернулась, еще не веря своим ушам. Перед ней стоял не стереотипный загорелый ловелас в открытой рубашке и с нарочитой улыбкой. Это был мужчина лет тридцати пяти, в простой светлой льняной рубашке, темных джинсах. На носу – очки в тонкой металлической оправе, придававшие ему вид ученого или писателя. В одной руке он держал книгу в мягком переплете. Но больше всего Арину поразили его глаза – цвета темного, теплого меда, и в них светился не просто интерес, а живой, смеющийся ум. Это был Мехмет.

Она застыла, пораженная неожиданностью и самим звуком родной речи в этом красочном хаосе.

– «Вы… вы учите русский?» – наконец выдавила она, чувствуя, как звучит это глупо, и указывая на книгу в его руке.

Он последовал за ее взглядом и мягко улыбнулся, чуть приподняв книгу. На обложке угадывались знакомые строки и имя: Анна Ахматова. «Вечер».

– «Я его преподаю, – поправил он вежливо, но без тени высокомерия. – И, как всякий настоящий учитель, бесконечно учусь сам».

Он на секунду задумался, его взгляд скользнул по извилистым улочкам, сбегающим к морю, а затем вернулся к ней.

– «Знаете, русский язык для меня – как этот старый город. Кажется, что изучил каждую улочку, каждый закоулок. Знаешь все грамматические тропинки и лексические площади. Но стоит только отвлечься, углубиться, и ты находишь потайную дверь. Неожиданное слово, оборот, смысловой оттенок… Как вот эта арка, – он кивнул в сторону заросшей плющом каменной арки в стене, – за ней может быть чей-то скрытый сад или просто глухой тупик. Но чтобы узнать – нужно заглянуть».

Арина слушала, завороженная. Никто в ее жизни не говорил о языке так – как о живом, дышащем лабиринте, полном тайн. Это было так далеко от сухих отчетов и укоряющего голоса Дмитрия Сергеевича.

– «А… а что за дверь вы нашли сегодня?» – спросила она, сама удивляясь своей смелости.

Мехмет посмотрел на книгу в своей руке, и его глаза вновь улыбнулись.

– «Сегодня я застрял у одной двери. У Ахматовой: «Настоящую нежность не спутаешь ни с чем…» Мне все кажется, я не до конца понимаю это «ни с чем». Это отрицание всего мира? Или одной, конкретной подделки? Каждая попытка перевода на турецкий открывает новый смысл, но закрывает старый. Это бесконечная головоломка».

Он говорил легко, как будто делился не академической проблемой, а увлекательной загадкой. Пожилой торговец, поняв, что сделка сорвалась, но увидев интеллигентную беседу, лишь добродушно махнул рукой и принялся сворачивать ковры.

– «Извините, я вас отвлек от… покупок?» – Мехмет сделал шаг назад, давая ей пространство.

– «О, нет! Я просто… гуляла. И заблудилась», – быстро сказала Арина, с облегчением осознавая, что угроза быть погребенной под горой ковров миновала.

– «Заблудиться в Алании – лучший способ найти что-то настоящее», – сказал он. Его взгляд на мгновение стал внимательным, изучающим. – «Но если вы ищете дорогу к крепости, то она вот, за этим фонтаном, вверх по лестнице. Там открывается вид, от которого… – он поискал слово, – от которого перехватывает дыхание. Даже у местных».

– «Спасибо», – сказала Арина, и это «спасибо» прозвучало искреннее, чем все благодарности, сказанные ею за последние годы.

Он кивнул, чуть склонив голову в легком, почти старомодном поклоне, и сделал движение, чтобы обойти ее.

И тут Арина, к собственному удивлению, услышала свой голос:

– «А… а вы не знаете, где здесь можно выпить кофе? С тем самым видом?»

Мехмет остановился и повернулся. В его медовых глазах вспыхнула искорка – не торжества, а скорее дружелюбного любопытства.

– «Знаю. Но это тоже потайная дверь. Если хотите, я могу показать. Я как раз направлялся туда – читать Ахматову и пытаться понять это самое «ни с чем».

***

Турок-ковроторговец, видя, что его клиентка теперь под защитой местного интеллигента, сменил тактику. Он схватил с прилавка не ковёр, а небольшой изящный синий глаз Фатимы из матового стекла на тонкой серебряной цепочке.

– Nazar boncuğu! От сглаза! Красиво! – воскликнул он, поднося амулет к Арине и демонстративно обращаясь к Мехмету, как к переводчику и союзнику.

Арина растерялась. Вещь и правда была красивой. Синее стекло напоминало глубину того самого моря. Но мысль о торге приводила её в ужас.

– Скажите, пожалуйста, сколько? – тихо спросила она у Мехмета.

Тот перевёл вопрос. Старик выпалил цифру, размахивая руками.

– Он говорит сто лир, – перевёл Мехмет. – Но это начальная цена для потерявшихся туристов. – В его глазах мелькнула едва уловимая улыбка. Он повернулся к торговцу и заговорил на турецком мягко, но уверенно. Тот начал возражать, размахивать руками, но Мехмет говорил спокойно, с лёгкой, дружеской интонацией. Казалось, они не торгуются, а ведут философский диспут о справедливой стоимости красоты.

Через минуту Мехмет обернулся к Арине:

– Пятьдесят. Это честная цена. Хотите?

– Да, – кивнула Арина с облегчением, доставая деньги. Она не знала, честная это цена или нет, но доверяла тону его голоса.

Она протянула купюру торговцу. Тот, покачав головой и что-то буркнув с преувеличенной скорбью, вручил ей амулет, бережно упакованный в крошечный пакетик. Его взгляд будто говорил: «Ладно, для подруги такого уважаемого человека – сделаю исключение».

– Теперь вы под защитой, – с лёгкой иронией заметил Мехмет, глядя на свёрток в её руках. – И от дурного глаза, и от слишком навязчивых продавцов.

– «Спасибо вам огромное», – сказала Арина, и эти слова наконец прозвучали искренне, без прежней скованности. – Я бы одна…

– Ничего страшного не случилось бы. В худшем случае, вы приобрели бы прекрасный, но немного дорогой ковёр, – он улыбнулся. – А так у вас есть история и сувенир с характером.

Он посмотрел на часы – простые, с кожаным ремешком. Потом его взгляд скользнул по площади, остановившись на каменной лестнице, ведущей к крепости.

– Вам пора к тому виду, – мягко напомнил он. – А мне – к моим ученикам.

Он сделал шаг, чтобы уйти, и Арина почувствовала странный укол сожаления. Эта неожиданная помощь, этот спокойный разговор о поэзии и языковых лабиринтах – были как глоток чистой воды после долгой жажды. И вот сейчас щелочь привычного одиночества снова начнёт разъедать горло.

Мехмет обернулся, как будто что-то вспомнив. Не назад к ней, а вполоборота, и сказал это так, словно делился незначительной, но приятной местной подробностью:

– Видите там, за фонтаном, террасу с синими стульями? Это кафе «Yildiz» – «Звезда». Там, на мой взгляд, лучший в старом городе вид на закат. Солнце садится прямо в море, и весь залив становится золотым. – Он снова посмотрел на неё, и в его медовых глазах не было ни намёка на навязчивость, только открытое, интеллигентное приглашение. – Если захотите взглянуть на это… и, возможно, немного попрактиковать русский с его носителем, – он чуть склонил голову, – я буду там сегодня около семи. Читать Ахматову. И думать о «потайных дверях».