Екатерина Трубицина – Иллюзия и Реальность. Аз Фита Ижица. Часть II: Хаос в калейдоскопе. Книга 6 (страница 25)

Понимаешь, Лу, формально вроде бы всё одинаково: что Стаса папаша отмазывал от всего, что Александра его папаша отмазывает от всего. Разница в том, от чего отмазывал папаша Стаса и от чего сейчас Александра отмазывает его папаша.

Если в реалиях сегодняшнего дня, то Стас работать начал, собственными мозгами соображая, ещё до школы. А Александр уже почти до тридцатника дотянул, а только и может, что нажираться до свинского состояния и девкам прилюдно юбки задирать.

– Ген, – вступила в разговор Ира, – помнишь, я тебя о Радном спрашивала, когда за дом его бралась? Тогда ты о нём рассказывал так, будто ты его едва знаешь.

– Ирчик, тогда, что пришло в голову, то и рассказал. Видимо, тогда тебя не интересовали подробности его, так сказать, первых лет жизни.

– Да уж! Подробности. Мне, правда, Ларочка все уши прожужжала про деспотичность его отца.

– Ирчик, какая деспотичность?! Андрей Яковлевич был человеком бескомпромиссным и жёстким, до мозга костей верным идеалам коммунизма, с однозначной и непоколебимой точкой зрения на то, что есть белое, а что есть чёрное, не признавая никакой середины с оттенками. Он твёрдо держался своей позиции, готовый умереть за свои убеждения, но деспотом он не был.

Ты же в той же самой стране в те же самые годы жила!

Мы со Стасом в первый раз с валютой связались, когда ему всего девять лет было. Можешь себе представить? Прекрасно знаешь, что это расстрельная статья была.

И как ещё его отец – убеждённый коммунист да ещё с хорошим постом в партийной структуре – должен был на это реагировать?

Впрочем, он целый год понятия не имел, что мы занимаемся валютными операциями. Но там и без валюты веселухи хватало. В том числе и такой, которая по советскому уголовному кодексу лет на пятнадцать-двадцать тянула. Разумеется, дядя Андрей контролировал Стаса всеми доступными методами.

Естественно, домой Стас всегда приходил стерильный. Андрей Яковлевич его с приличной пачкой стодолларовых купюр на улице выловил. Точнее, когда он Стаса на улице выловил, он ещё не знал, что у него при себе имеется.

Вообще, рейды дяди Андрея всегда носили непредсказуемый характер, и мы были предельно осторожны.

В тот памятный день он должен был ехать в командировку. Мы собственными глазами видели, как он сел в поезд, поезд тронулся, и он в этом поезде уехал. Мы видели его в поезде, когда все двери были закрыты, и поезд набирал скорость.

Поезд был дальнего следования. То есть, он где-нибудь остановиться должен был, самое раннее, через час, и это «где-нибудь» должно было быть не ближе, чем километров за пятьдесят.

Андрей Яковлевич выловил нас через двадцать минут. Подошёл со спины, молча взял нас за руки, посадил в машину и привёз домой. Дома, устроив обыск, он обнаружил у своего десятилетнего сына эту пачку баксов.

Ира, ты жила в то время, ты должна понять, что с ним было. Чудо, что он на месте от инфаркта не умер!

Девчонки, что он, по-вашему, должен был сделать со Стасом? Что он, по-вашему, должен был сделать со мной? Знаете, что он сделал?

Он нас пальцем не тронул!

Усадил на диван и несколько часов с чувством, с толком, с расстановкой объяснял политику партии и правительства, рассказывал о преимуществах социалистического образа жизни и коммунистических идеалах.

Он втолковывал нам, что мы – дурни малолетние – не ценим, в какой замечательной стране живём, не понимаем, сколько людей жизни свои положили, чтобы мы сейчас были счастливы.

Он описывал бедственное положение простых людей в капиталистических странах и подрывную деятельность, которую правительства этих стран ведут против Советского Союза.

Потом он зачитывал фрагменты уголовного кодекса и объяснял, что то, чем мы занимаемся, является поддержкой подрывной деятельности капиталистических стран. Именно поэтому это – не просто преступления. Это – преступления против идеалов коммунизма, против идеалов всеобщего счастья, против всего советского народа. И именно поэтому они так сурово наказываются.

На этом крутые разборки и закончились бы. Всё говорило о том, что они закончились, потому что дядя Андрей напоил нас чаем, и я пошёл домой. Точнее, я вышел за дверь и сделал вид, будто иду. Предчувствие неприятное было.

В общем, как только дверь за мной закрылась, Стас задал отцу вопрос:

«Папа, пожалуйста, скажи, только честно. Ты сам веришь в ту лапшу, которую ты нам вешал на уши в течение последних трёх часов?».

Вот это для дяди Андрея оказалось по перебору.

Так что, Ирчик, деспотичность его – вещь спорная. Рука, правда, у него тяжёлая была, и силу свою, когда у него крышу сносило, Андрей Яковлевич не особо контролировал. Но чтобы он за ремень схватился, это ещё очень постараться надо было.

– Да уж. – Ира усмехнулась. – Если по меркам того времени, то Александр, по сравнению с вами, просто милый шалунишка.

Гена рассмеялся.

– И вправду ведь! Не сомневаюсь, если бы Стас тогда вместо того чтобы нашими делами заниматься, начал бы напиваться до беспамятства и девкам прилюдно юбки задирать, дядя Андрей млел бы от счастья. Недолго, конечно, но поначалу такая перемена принесла бы ему облегчение.

Однако Стас никогда не напивался до беспамятства – и не до беспамятства, кстати, тоже – и никогда девкам прилюдно юбки не задирал. Он никогда никому не хамил и никогда ни над кем не глумился. Он никогда без крайней необходимости не пользовался своей силой, ни физической и никакой другой.

Его отец до армии драл. Да и после мог затрещину влепить. И это притом, что сам Стас лет с четырнадцати был способен его в бараний рог свернуть. Но он ни разу на отца руку не поднял.

Это я к тому, что Александра папашка не так давно в больнице якобы с инфарктом месяц отлежал. На самом деле не с инфарктом. Ему Сашок об голову бутылку разбил, потому что тот его за новой не пускал.

Так вот, хотя Стас никогда не поддерживал взглядов отца, никогда не был согласен с ним, руку на отца, чтобы у них там ни было, ни разу не поднял. И не потому, что боялся.

Стас отца никогда не боялся. Даже тогда, когда ещё противостоять ему не мог.

Почему я так уверенно об этом заявляю?

Да потому что в восьмидесяти, если не в девяноста процентах случаев получал он от отца, потому что сам нарывался. А нарывался он не по глупости.

В частности в тот раз, когда нас Андрей Яковлевич в первый раз с валютой поймал, Стас таким образом ту пачку баксов спас. Там, между прочим, больше четырёх штук было, и достались они нам, естественно, не в подарок.

То есть, в этих самых восьмидесяти или девяноста процентов случаев Стас осознанно и намеренно подставлялся, потому что выхода другого не было.

– Ген, – Ира испытующе посмотрела на него, – четыре с лишним тысячи долларов, да ещё и по тем временам, для шестнадцатилетнего и десятилетнего мальчишек – это очень круто. К тому же, как я понимаю, это был далеко не весь ваш капитал. Верно?

– Само собой.

– Ген, не верю я, что вам столько денег на «кино и мороженное» надо было. Ген, я не верю, что тогда вы с Радным были двумя малолетними дурнями, которые не понимали, что творят. Да и трёпки такие, как ты рассказываешь, никто разнообразия ради терпеть не будет, да ещё и осознанно нарываться на них. Ген, скажи, зачем?

Гена усмехнулся.

– Андрей Яковлевич не раз пытался выяснить, чего нам не хватает. Девчонки! Не поверите! Хотели купить остров.

Сама идея покупки острова жила долго и даже сейчас периодически всплывает. А вот на кой он нам нужен, постоянно эволюционировало. Хотя…

Самая классная идея его использования та, что была самой первой. И, по большому счёту, суть её никогда не менялась.

Тогда я учился в четвёртом классе. То есть мне было десять, а Стасу где-то в районе четырёх. Каждый день, сделав уроки, я забирал его из детского сада. У воспитательниц было специальное распоряжение дяди Андрея выдавать его мне.

Мы вместе гуляли. В основном, сидели в песочнице, и я пересказывал ему, что было на уроках в школе.

Почти каждый раз к нам приходила собака – обычная бездомная дворняжка – садилась рядом и тоже слушала. Постепенно я переставал говорить, и мы смотрели ей в глаза, а она нам. Мы так могли сидеть часами, и это было такое блаженство. Фактически мы втроём медитировали до полной нирваны.

Но хоть бездомная дворняжка и приходила к нам почти каждый раз, сидеть с ней часами и медитировать получалось нечасто. То и дело находилась какая-нибудь «добрая» тётя, которая прогоняла от детей «блохастую грязную собаку, которая, того и гляди, укусит, и не исключено, что бешеная».

Как-то раз сидели мы вот так, и я рассказывал Стасу про материки и острова. Пришла собака. Тоже послушала про материки и острова. Потом мы замерли в нашем медитативном перегляде. А потом пришла очередная «добрая» тётя и собаку прогнала.

И тогда Стас сказал:

«Нам нужен остров. Мы отвезём туда собаку, и её там никто не будет прогонять».

«Ей там будет скучно одной», – сказал я.

«Ей не будет скучно, потому что мы будем с ней», – возразил Стас.

«Понятно, что мы будем с ней, но она ведь собака. Ей будет скучно без других собак».

«Значит, мы отвезём туда много бродячих собак. Их тут всё равно прогоняют. А у них в глазах есть то, что потеряли люди, и, если долго смотреть им в глаза, это можно вернуть. Представляешь, целый остров бродячих собак! Туда будут приезжать люди, чтобы посмотреть им в глаза. Не все будут приезжать. Только те, которые знают, что они потеряли и где искать, чтобы вернуть».