Екатерина Трубицина – Хранитель чистого искусства. Серия: Аз Фита Ижица. Часть III: Остров бродячих собак. Книга 7 (страница 7)

– Обязательно. – Максим усмехнулся.

Ира распахнула дверь, и вскоре:

– Добрый день, Ирина Борисовна, Максим Колядвин к Вашим услугам!

На пороге стоял мужчина лет 30-35, довольно высокого роста, подчёркнуто спортивного телосложения. Черты его лица, в общем-то, были вполне европеоидные, но с налётом монголоидности, поддержанной чёрными как смоль абсолютно прямыми волосами средней – для мужской стрижки – длины.

– Проходите, Максим. Я очень рада Вас видеть.

– Взаимно!

Максим улыбнулся и сел на предложенный ему стул.

– Максим, Вы в самом начале писали, что фотография для Вас лишь хобби, тем не менее, я в восторге от каждого фотоснимка, который Вы прислали за время нашего с Вами сотрудничества.

– Ирина Борисовна, Вы просто не видели КАЖДЫЙ мой фотоснимок. Их не видит никто, кроме меня. Фотография – это не столько способность вовремя нажать кнопку, правильно выбрав выдержку и экспозицию – хотя, естественно, не без этого – сколько умение выбросить лишнее.

Даже такой выдающийся фотограф как Алексей Бушкин говорил, что за год изводит километры фотоплёнки, но в итоге за это время получаются лишь 5-6 выставочных кадров.

Если сравнивать фотографию с живописью, то на первый взгляд кажется, что фотография в тысячу раз проще. Щёлк, и картинка готова. Вовсе нет! Проще как раз таки художнику.

Художник запечатлевает своё мироощущение непосредственно. Он волен выплёскивать его на холст так, как хочет. Лишь собственное мастерство ограничивает его возможности. Фотограф же полностью зависим от внешних условий.

Возможность выловить из Мира своё мироощущение для фотографа процентов на восемьдесят-девяносто зависит от везения и лишь на десять-двадцать от мастерства. И это лишь в том случае, если мастерство безупречно. В иных случаях, фотошедевр – это везение чистейшей воды.

Естественно, при павильонной съёмке потребность в везении значительно снижается. Но опять-таки, если для художника, пишущего портрет или натюрморт, некоторые погрешности, скажем, освещения, либо общей композиции особой роли не играют – он волен писать то, что он видит внутри себя, а не снаружи – то фотограф на эти погрешности права не имеет.

Только взяв в руки фотокамеру можно понять, насколько мы видим внешний мир таким, каким мы его хотим видеть. Только взяв в руки фотокамеру можно понять, насколько мы его дорисовываем и исправляем свои воображением. И всё же… Знаете, что самое интересное?

– Что, Максим?

Ира слушала его как заворожённая, а точнее, действительно заворожённая его страстной одержимостью.

– Всё на самом деле так, но не совсем. Когда я только взял в руки фотокамеру, я обнаружил, насколько мы дорисовываем Мир своим воображением. Затем она стала учить меня вглядываться в Мир, и однажды я понял, что на самом деле, мы не дорисовываем Мир своим воображением.

Мир меняется каждое мгновение. В этой изменчивости мы вылавливаем то, каким мы его предпочитаем видеть, и определяем его для себя именно так, сохраняя в воображении как некий трафарет.

То есть, мы не выдумываем Мир таким, каким мы его предпочитаем видеть. Он был таким однажды одно мгновение и время от времени бывает. Тоже всего лишь на мгновение.

Когда это обнаруживаешь, начинается захватывающая охота на эти мгновения. Её успех зависит от сплава опыта с интуицией. Опыт позволяет определять условия, при которых есть вероятность такого мгновения, а интуиция – ловить его точный момент.

И здесь опоздать на доли секунды – это опоздать навсегда. Даже если это павильонная съёмка, не говоря уже о натурных. И даже если фотографируешь в павильоне неживой статичный объект.

Даже если безупречно создана композиция и выставлен свет, сам воздух – это своеобразная линза, создающая едва уловимые преломления, изменчивость которых зависит от температуры, собственного дыхания, едва уловимого движения и кто знает от чего ещё.

Если теоретически всё это и можно просчитать, на практике это – нечто из области фантастики. Это нужно чувствовать и предчувствовать. В большей степени предчувствовать, потому что на простое нажатие кнопки и на срабатывание механизма тратится время. Да, доли секунды. Но это именно те доли секунды, опоздать на которые – это опоздать навсегда.

То есть, нажать кнопку нужно чуть раньше того самого мгновения. На доли секунды раньше этого самого мгновения. В точно определённый момент до – не раньше, не позже, чтобы попасть… – Максим сделал небольшую паузу и закончил предложение, очень медленно и значимо проговаривая каждое слово, – самым-самым кончиком точно в висок.

Ира, забыв как дышать, с приоткрытым ртом ошарашено смотрела на Максима. Его лицо медленно озарилось озорной улыбкой и, в конце концов, он расхохотался.

– Ну ты и дурында, сестрёнка! – сообщил он ей сквозь смех. – А я-то, наивный, полагал, что ты сразу догадалась, и прикалываешься тут надо мной по-чёрному.

– Как я, по-твоему, должна была догадаться? – возмущённо почти прокричала Ира.

– Ё моё! Почту, блин, открой!

– Ну! – проинформировала она о том, что почту открыла.

Максим одним движением оказался у неё за спиной.

– Ну! На мой ник посмотри! Он тебя ни на какие мысли не наталкивает?

Ира уставилась на «KRT-2».

– И на какие же мысли он должен меня наталкивать?

– Не, сестрёнка, ты и вправду дурында. Чудилище в пёрьях! Ка! Эр! Тэ! Два! Неужели не понятно? Крышенько Руслан Тарасович два.

– Ты знаешь, не спорю, действительно весьма логично, – язвительно прокомментировала Ира его объяснение, – но…

– «Но!» – перебил и заодно передразнил Максим. – Открой какое-нибудь письмо и глянь на аватар.

Ира открыла письмо.

– И что? – спросила она, созерцая многоугольник с симметричным узором.

– Ирка, по-моему, ты всё же прикалываешься. Тебе сие художество ничего не напоминает, а?

– Блин! – До Иры дошло, наконец-то, и она рассмеялась над собой. – Калейдоскоп! Так. Пошли отсюда, – сказала она тоном, не терпящим возражений, встала, ухватила Максима за руку и потащила к проходу.

Уже в цоколе своего дома она позвонила Александру:

– Саша, на всякий случай сообщаю, что меня не будет какое-то время. Сколько именно, не знаю, но… В общем, ты понял.

– Да, я понял, Ирина Борисовна.

– Ирка, да неужто ты сейчас разговаривала с тем самым мерзким и противным, классным парнем по имени Александр? – с довольной улыбкой уточнил Максим.

– Именно с ним, – бодро подтвердила Ира и остановилась, как вкопанная, поражённая абсурдностью происходящего с нормальной человеческой точки зрения. – Подожди! Откуда ты знаешь про Александра и вообще…?

– Я знаю всё, сестрёнка, – торжественно известил Максим и подтолкнул пустившую корни Иру по направлению к лестнице.

Пока они добирались на второй этаж, прихватив с кухни компот и печенье, и устраивались в кабинете, Максим, в доказательство своей осведомленности, рассказывал о жизни Руслана Крышенько, начав с того, как они с Михой привезли Ире компьютер.

– Максим, но как?! – ошеломлённо воскликнула Ира, сражённая наповал подробностями. – Ты что, следил за жизнью Руслана? То есть, за своей жизнью… То есть… В общем, я запуталась.

– Нет. Я просто всё помню.

– Но как?! – Ира прекрасно понимала, что для того чтобы посредством слежки знать о тех деталях из жизни Руслана Крышенько, о которых говорил Максим, он должен был бы превратиться в невидимку.

– Ну-у-у-у, – протянул Максим. – Надо сказать, стоило мне это недёшево.

Он поднялся и скинул с себя рубашку и брюки.

Ира опешила от неожиданного исполнения мужского стриптиза, но когда взглянула на его обнажённое тело, опешила ещё больше. Девственные, свободные от шрамов участки на его коже были, но их было немного.

– Тебя что, пропустили через мясорубку? – с трудом проговаривая слова, спросила Ира.

Максим рассмеялся.

– Нет, сестрёнка, не подумай, это всё не разом.

Он вкратце посвятил её в подробности обретения шрамов посредством всевозможных травм и хирургических вмешательств.

– Так что, в тот раз, мне пришлось лишиться почки, чтобы получить доступ к самому себе. В это же раз, дабы вытащить из себя подробности прошлого Земного бытия, одним пребыванием на границе человеческой жизни обойтись не получилось. Хотя, надо отметить, в этот раз я был более искусен, и мне удалось избежать лишения жизненно важных органов.

И всё же, одного я так и не смог из себя вытащить, а потому любопытство меня изглодало напрочь. Я до сих пор не знаю, как именно я тогда умер. Всё, что помню: визг, грохот и впечатляющее изваяние из месива искорёженных машин. А дальше, будто переключили на другой канал. Ирка! Умоляю! Расскажи! Как я умер?

– Как и собирался. Ток убил быстро и не больно самым-самым кончиком точно в висок.

– Не понял.

– Когда машины столкнулись, у них вырвало двери. Одна из дверей обрубила ветку дерева, эта ветка, падая, оборвала электрический провод, и один из его кончиков угодил тебе точно в висок.

– Потрясающе! Я прямо горжусь собой!

– Но это далеко не всё, чем тебе стоит гордиться!