Екатерина Суворова – Легенда о сон-траве (страница 2)
В тот день Соня проснулась раньше обычного. Солнце только-только позолотило краешек неба, петухи ещё не кричали, а она уже сидела на лавке и болтала босыми пятками.
— Мама! Мамочка! — затеребила она Марьяну. — Ты обещала! Ты вчера обещала за ягодами!
Марьяна улыбнулась, потянулась, откинула с лица русую прядь.
— Обещала, — сказала она. — Только кашу съедим сначала. И оденься потеплее — утро-то вон какое зябкое.
Соня скорчила рожицу, каша была её извечным врагом, но спорить не стала. Маму она слушалась. Мама была у неё одна на всём белом свете, и Соня любила её так, как умеют любить только дети: беззаветно, безоглядно, всей душой.
Утро выдалось прозрачное, хрупкое, какое бывает только ранней весной. Воздух пах талой водой, мокрой корой и чем-то неуловимо сладким, может, первой зеленью, что уже проклёвывалась на проталинах, а может, самим обещанием тепла. Марьяна взяла лукошко, накинула платок, поправила Соне шапочку та всё норовила сдёрнуть её, говорила, что колется, и они вышли за околицу.
До леса было рукой подать. Тропинка вилась меж кустов орешника, ныряла в неглубокий овражек, где журчал мутный ручей, и упиралась в стену деревьев. Здесь начинался лес.
— Соня, не отставай, — сказала Марьяна, беря дочку за руку. — В лесу держись рядом. И не убегай вперёд.
— Я помню, мамочка! — Соня кивнула, но глаза её уже горели охотничьим азартом.
Лес встретил их тишиной. Спокойной, глубокой, как дыхание спящего. Сосны стояли, словно стражи, укутанные в тёмно-зелёные мантии. Сквозь кроны пробивались косые солнечные лучи, и в них плясали пылинки. Где-то вверху пересвистывались пичуги, но негромко, почти шёпотом.
Соня шла, задрав голову, и ахала. Она любила лес. Он казался ей живым, огромным и добрым. Деревья были похожи на великанов, которые замерли, чтобы не напугать её. Кусты на пушистых зверушек. А цветы, первые весенние цветы, выглядывающие из-под снега, и вовсе были чудом.
— Мама, смотри! — она дёрнула Марьяну за рукав и указала на жёлтый пушистый бутон, пробившийся прямо сквозь ледяную корочку. — Какой красивый! Как будто маленькое солнышко!
— Это мать и мачеха, — сказала Марьяна, останавливаясь. — Старые люди говорят, что если положить такой цветок под подушку, увидишь во сне судьбу.
— Судьбу?
— Судьбу, — Марьяна улыбнулась и потрепала дочку по шапке. — Тебя ждёт прекрасная судьба.
Соня присела над цветком, разглядывая его с тем пристальным вниманием, на какое способен только ребёнок. Цветок и правда был диковинный: яркий, жёлтый улыбался прямо в снегу.
— Пойдём, — сказала Марьяна. — Пойдём, ягодки наши ждут.
Они шли дальше. Лес постепенно менялся: сосны расступались, уступая место берёзам и осинам, тропинка становилась шире, солнце светило ярче. Здесь, на прогретых солнцем полянках, уже сошёл снег, и среди пожухлой травы проглядывали первые ягоды — мелкие, тёмно-красные, похожие на бусины.
— Ой, мама, сколько их! — Соня захлопала в ладоши и бросилась собирать.
Марьяна не спешила. Она остановилась на краю поляны и огляделась. Что-то её тревожило. Что-то неуловимое. Так бывает, когда заходишь в пустую комнату и знаешь, что в ней кто-то есть. Она прислушалась. Птицы всё ещё пели, но как-то тише, приглушённее. Ветер утих. И воздух стал плотнее, тяжелее, будто перед грозой, хотя небо над головой было чистым и синим.
— Мама, иди сюда! — звенел голосок Сони. — Тут сладкие-сладкие!
— Иду, родная, — отозвалась Марьяна, отгоняя нехорошее предчувствие. Мало ли что померещится в лесу? Лес есть лес.
Она принялась собирать ягоды, но то и дело поднимала голову и всматривалась в чащу. Кусты по краю поляны стояли плотной стеной, и в их тени мерещилось движение. Ветер. Конечно, ветер. Ветер качает ветки.
А Соня ничего не замечала. Она перебегала от куста к кусту, пачкая пальцы ягодным соком, и тихонько напевала песенку, которую мать пела ей перед сном:
Песенка была простая, но Соня её любила. Она вообще много чего любила: и песенки, и ягоды, и лес, и маму, и запах дыма из трубы, и кота, что жил у них во дворе и был таким ленивым, что даже мышей ловил нехотя.
— Мам, а можно ещё чуть-чуть? — она показала на дальний край поляны, где ягоды были особенно крупными. — Вон туда!
Марьяна вздохнула. Солнце уже перевалило за полдень, пора было возвращаться. Но Соня смотрела с такой мольбой, что она не устояла.
— Пять минут, — сказала она. — И домой.
Соня побежала. Марьяна проводила её взглядом и вдруг заметила, что птицы замолчали совсем. Не постепенно, не одна за другой, разом, будто кто-то повернул невидимый выключатель. Тишина навалилась на лес, плотная и злая.
И тут она поняла, что именно показалось ей странным. Ветра не было. Ветра не было уже давно, с тех самых пор, как они вышли на поляну. А кусты шевелились. Вдали послышался гром и первые капли, начали капать на землю.
Марьяна уронила лукошко. Ягоды рассыпались по земле, тёмными каплями застыли на траве.
— Соня, — позвала она. Голос прозвучал тихо и хрипло. — Соня, вернись.
Но девочка была уже далеко, на дальнем краю поляны. Она наклонилась над особенно крупным кустом и азартно обирала его, бормоча что-то себе под нос.
И тогда кусты расступились.
Сначала Марьяна увидела только жёлтые глаза. Они горели в тени, как два угля, и в них не было ни злобы, ни голода, ничего такого, что можно было бы понять или оправдать. В этих глазах была только воля. Воля делать то, для чего зверь создан.
Волк вышел на поляну.
Он был огромен. Марьяна видела волков и раньше, они иногда подходили к деревне в голодные зимы, но этот был другим. Он был больше, старше, страшнее. Шерсть его, серая с рыжеватым отливом, свалялась в колтуны, на боках проступали рёбра. Голодный. Очень голодный.
Он не смотрел на Марьяну. Он смотрел на Соню.
И Соня, почувствовав этот взгляд, замерла. Пальцы её, перепачканные соком, застыли над кустом. Она медленно, очень медленно обернулась.
— Ма-ма, — произнесла она по слогам. Голосок её дрогнул.
А потом время будто раскололось на осколки. Всё происходило одновременно: волк прыгнул, Марьяна закричала, сорвалась с места, побежала, спотыкаясь о корни, не чуя ног под собой. Лукошко осталось лежать на траве, ягоды вмялись в землю.
— Соня! — кричала она. — Беги! Беги, родная!
И Соня побежала. Она услышала мамин голос, и он приказал бежать. Маленькие ножки замелькали по траве, шапочка сбилась на затылок, платьице задралось. Она бежала, не разбирая дороги, не видя ничего перед собой, слыша только одно: собственное дыхание, громкое и частое, как у зайчонка.
А Марьяна встала между волком и дочерью.
В руках у неё не было ничего, кроме материнского сердца. Ни палки, ни камня, ни ножа. Только любовь. Только любовь, которая встала во весь рост и сказала: «Нет».
— Нет, — выдохнула Марьяна. — Нет, не тронь.
Волк остановился. Он смотрел на женщину, и в его жёлтых глазах мелькнуло что-то похожее на удивление. Он не привык, чтобы добыча сопротивлялась. Не привык, чтобы кто-то вставал у него на пути. Он зарычал, глухо, утробно, и этот рык прокатился по поляне, ударился о деревья и замер.
Марьяна не двинулась с места.
— Соня, беги, — повторила она уже тише, почти шёпотом. Она знала, что дочка не слышит, та была уже на другом конце поляны, но не могла не сказать. — Беги, родная. Мама любит тебя.
Волк прыгнул.
А Соня бежала. Она не видела, что случилось потом, и это было единственной милостью, которую подарила ей судьба. Она слышала крик, короткий, страшный, но не поняла его, слышала раскаты грома. Она бежала, бежала, бежала, пока ноги не перестали её слушаться, пока лёгкие не загорелись огнём, пока лес вокруг не стал совсем тёмным и чужим.
Деревья смыкались за спиной, тропинки путались, небо исчезло за чёрными тучами. Соня упала, поднялась, упала снова, разбила коленку, но даже не заметила этого. Ветки хлестали её по лицу, корни хватали за ноги. Ей казалось, что весь лес ополчился на неё, хотя на самом деле лес просто был лесом, равнодушным и древним.
— Мама! — звала она в темноту. — Мамочка!
Но мама не отвечала.
Наступил вечер. Солнце, пробивавшееся сквозь кроны, погасло. Гроза ушла, Лес погрузился в зеленоватый сумрак, который с каждой минутой становился всё гуще. Заухала сова. Зашуршало что-то в подлеске. Соня остановилась и поняла, что заблудилась. Совсем, окончательно, безнадёжно заблудилась в лесу, из которого нет выхода.
Она прижалась к стволу старой сосны и заплакала. Слёзы текли по грязным щекам, капали на платье, на мох. Она плакала негромко, без всхлипов и не могла остановиться. Мама. Где мама? Почему она не идёт? Почему не зовёт?
— Ма-ма, — прошептала Соня в последний раз и закрыла глаза.
Надеяться ей было не на кого.
Но в самой глубине чащи, в избушке, вросшей в землю, старая Ведьма вдруг оторвалась от своей ступы. Белёсый глаз её блеснул в полутьме. Она выпрямилась, повела носом, принюхалась.
— Человечье отродье, — проскрипела она. — В лесу.
Она постояла, прислушиваясь к чему-то, чего не слышал никто другой, и вдруг накинула на плечи волчий плащ. Сама не зная зачем. Сама не зная почему. Что-то вело её. Что-то, что было старше её самой.