Екатерина Соловьева – Вечерняя звезда (страница 84)

– Не бойтесь. Вот, возьмите, – он протянул мне старый мобильный телефон, в котором не было ничего, кроме кнопок и звонка.

– Кто вы?

– Джиён. Друг Марка Литвинова.

И телефон зазвонил.

– Да…

– Лиза?

– Саша! Господи! У тебя всё нормально?

– Нормально. Не переживай.

– Ты меня обманываешь. Что случилось?

– Похоже, Дмитрий договорился с благотворительным фондом.

– Каким образом?

– Он устраняет меня, а фонд делится с ним наследством.

– Вот сволочи! Получается, ты в опасности?

– Я спрятался. Мои люди копают под Дмитрия. Когда он сядет, я выйду на солнечный свет. Действовать его методами я не хочу.

– Сашечка, я чуть с ума не сошла! Он точно до тебя не доберётся?

– Точно. Прости, потрепал тебе нервы, не мог связаться раньше.

– Когда мы встретимся?

– Не сейчас, увы. Я сам страшно соскучился, ты снишься мне через ночь. Твой Вольфрам не объявлялся?

– Нет. Но я жду. И мечтаю познакомить вас. И ещё хочу передать тебе одну вещь, подарок.

– Договорись с Джиёном, я доверяю ему как себе. Вы двое – мои единственные друзья. Всё, пора идти. Я не прощаюсь. Я… люблю тебя. – Он помолчал. – Как брат.

– И я тебя люблю. И буду ждать встречи.

– Вешай трубку.

– Целую.

Вокруг не было ничего, кроме голого бетона, пришлось удержаться на ногах – они буквально подкосились, потому что я почувствовала…

– Его ранили?

Джиён кивнул.

– Сильно?

– Без серьёзных повреждений, он уже почти здоров.

Слёзы текли ручьями и не останавливались, ведь у ручьёв нет вентилей. Он взял меня за плечо. И я увидела в узких длинных глазах, будто прорисованных тонкой кистью на смуглом лице, боль, преданность, твёрдость. Костяшки рук были разбиты, и наверняка уже давно, как у того, кто постоянно занимается единоборствами. Или дерётся. Изящную фигуру наполняла сила, которую редко встретишь даже в атлетически сложенном парне, а движения – кошачья плавность. Я улыбнулась. У каждого рыцаря должен быть верный оруженосец. Или, в случае Джиёна, оружеходец.

Ещё после Сашиного отъезда я обошла ГУМ и ЦУМ. Они мне не по карману, но дорогому человеку хочется делать дорогие подарки. Пришла весна, ничего по-настоящему тёплого уже не продавали, а нужно было именно тёплое. В одном отделе девушка выдвинула ящик прилавка, и я увидела тёмно-синюю шапку с шарфом из мягкого пушистого кашемира, связанного широкими косами.

– Это точно мужская? – засомневалась я, рассматривая шапку.

– Конечно, последняя осталась. На зимнюю коллекцию – скидка пятьдесят процентов. – Продавец нежно погладила шарф.

Приятная новость.

Я ждала, когда смогу их подарить. И теперь положила покупку вместе с конвертом, надписанным зелёными чернилами, в непромокаемую пластиковую коробку и завернула её в хрустящую бумагу, предварительно обмотав скотчем. Через два дня после встречи с Джиёном сунула в пакет и отнесла по адресу, который он нацарапал на визитке автосервиса в пустой квартире на Пречистенской набережной, бросив скороговоркой:

– Запоминай.

Я тут же выучила адрес, и он спустил порванную визитку в отбитый унитаз.

На улице, в транспорте, дома и в офисе я периодически шептала улицу-дом-квартиру, чтобы не забыть. Долго плутала в новом районе на окраине, дома там нумеровал, вероятно, пьяный, обмывая окончание их строительства. Пакет принял здоровенный мужик в тельняшке, с парашютиком и буквами «ВДВ» на необхватном бицепсе.

– Кто там? – раздался женский голос из глубины квартиры. Пахло жареной картошкой, с лучком.

– По делу, – бросил десантник, резанув меня взглядом. Взял пакет, кивнул и захлопнул дверь.

Пока я шла к метро, в моей голове рвалась «Сарабанда». И на фоне трагической обречённости ярче слышались ноты торжества. Возможно, дамы и кавалеры в чёрных шелках, танцевавшие с недобрыми лицами, и отравили кого-то, но кто сказал, что они всегда на чужой стороне?

Николай звонил несколько раз, я или была занята, или делала вид, что занята.

Тогда он написал: «Пожалуйста, ответь на мой звонок». Не отвечать после этого было неудобно.

– Лиза, я узнал про твою маму. Извини.

– Ты ни в чём не виноват.

– Я пренебрежительно говорил о девушке, у которой мама болеет, я обидел тебя. И её тоже. Трудно представить, что ты перенесла. Когда живешь без потрясений, в голову не приходит, как кому-то может быть тяжело. И, если это имеет значение, я не уволил её.

– Имеет.

– Когда у тебя день рождения?

– Летом.

– И у меня летом. Давай отметим их завтра вместе, а то ждать слишком долго.

– Как-то глупо получится.

– Не глупее, что обычный день рождения.

В чём-то он был, безусловно, прав.

– Но давай без подарков.

– Ну вот, а я обрадовался…

– Это моё условие. И есть ещё одно.

– Какое?

– Мы можем быть только друзьями.

– Ужасное условие.

– Оно принимается?

– У меня есть выбор?

Он заказал модный ресторан и пообещал продолжение вечера в виде культурной программы. Немного напрягла эта канцелярская фраза. Или я к нему придираюсь?

Для такого случая идеально подошло платье Любиной клиентки, ещё ни разу не надёванное – из плотной шерсти цвета слоновой кости, прямое, зауженное, с укороченным рукавом и вырезом-лодочкой.

В нём, уложив волосы валиком вокруг головы, я превратилась в девушку конца пятидесятых. Посмотрела на себя в зеркало и вспомнила Сашины слова: «Всё зависит от того, кому ты хочешь понравиться». Никому. Сейчас – никому.

После ресторана был «Евгений Онегин». В виде оперы. Читая Пушкина в седьмом классе, мы бубнили, как считалочку: «Слегка за шалости бранил и в Летний сад гулять водил». И через много лет накрыло: их мечта о любви неосуществима. Для Евгения и Татьяны существовало единственное слово – никогда. Она никогда не предаст мужа и никогда не будет с любимым.

Финальную арию Онегина слушала со слезами. День рождения кончился невесело.