Екатерина Соболь – Танамор. Опасное наследство (страница 2)
И особняк в Лондоне, и угодья в Ирландии отец получил за то, что он, собственно, эту Ирландию и захватил. Не сам, конечно, – вместе с товарищами, которых тоже щедро вознаградили за то, что непокорный остров, пусть и не весь, наконец-то стал частью Соединенного Королевства. Лондонский дом отец обставил так, чтобы он своим унынием соответствовал завоеваниям, за которые был подарен: темные обои, старомодная мебель, куча мрачных безделушек, притащенных из военных походов. О, что вы можете знать о декоре, если не видели скульптуру «Умирающий олень» или гобелен «Грустный крылатый лев держит в зубах человека»!
Я не собирался в ближайшее время выходить в свет, чтобы там не решили, будто я не соблюдаю траур по отцу, поэтому день-деньской бродил по комнатам и фантазировал, как все тут обновлю и буду приглашать гостей. Что отец, что Бен светской жизни не понимали, а я собирался насладиться ею на всю катушку.
Бен, кстати, так и не появился. Я втайне мечтал, что он влезет в окно и скажет: «Джонни, мы теперь одни против всех! Здорово, что ты взял на себя все эти скучные обязанности, а мне просто дай немного денег, а?» Я поселил бы его в какой-нибудь дальней комнате, и там он занимался бы своими научными трудами, а слугам я сказал бы, что это не Бен, а его призрак. Но он, похоже, не собирался довериться своему глупому братцу.
«Ну и ладно, – с обидой думал я, поглощая хлеб с вареньем прямо в кровати. – Не очень-то и хотелось!»
День, когда меня убили, начался прекрасно и уж точно не предвещал такого финала. Хотя птица, которая разбудила меня ни свет ни заря, глухо ударившись о стекло, может, на что-то и намекала. Но если кто-то наверху собирался меня таким образом предостеречь, надо было им высказаться яснее. Подошло бы что-то вроде сияющей надписи в воздухе: «Дорогой Джон, оставайся в постели, а то тебе крышка». А так я намека не понял, только подумал: «Вот распоясались эти птицы! Мало того, что орут в саду по утрам, так еще и в окна ломятся». Зарылся щекой в подушку и уснул снова.
А вот второе пробуждение получилось лучше некуда.
– Сэр, вам записка, – произнес у меня над ухом бархатный голос старика Маккеллана. – Простите, что бужу, но у меня сложилось впечатление, что вы захотите…
Я сел так резко, что чуть не треснулся лбом о беднягу Маккеллана. Боюсь, он мог бы этого не пережить, поскольку достиг той степени древности, когда кажется, что человек развалится, если на него чихнуть.
– Не тяни, – нетерпеливо простонал я. – От кого?
– Я ее, конечно, не читал, это было бы непозволительной дерзостью, – степенно ответил Маккеллан, протягивая мне карточку. – Но, осмелюсь намекнуть, вам будет приятно ее прочесть.
Я схватил записку, как дети хватают рождественские подарки. Картон был такой белоснежный, что глаза слепил. На лицевой стороне было отпечатано (на печатном станке, вот это роскошь!): «Гарольд Батлер, первый граф Ньютаун», а на обратной от руки было выведено:
Я издал какой-то глупый вопль и рухнул обратно на кровать, победно воздев карточку над головой. Так долго ломал голову, как бы мне выйти в свет, не показавшись легкомысленным, а граф преподнес мне эту возможность на блюдечке.
Старик Маккеллан учтиво склонился надо мной. От улыбки вся кожа на его лице сложилась морщинками, как мятая ткань. С ним можно было не притворяться – он знал меня с детства, видел насквозь и в отличие от отца прощал любые шалости.
– Прикажете подготовить наряд?
– Прикажу подготовить все наряды! – радостно взревел я и, выбравшись из постели, бросился умываться. – Выберу позже! Мне нужно больше горячей воды! Трость еще не доставили? А мне надо ответить на записку или это необязательно?
– Ваш отец не ответил бы.
– Кто бы сомневался, – фыркнул я, лихорадочно намыливая щеки. На них, если честно, очень мало что росло, но прийти на вечеринку свежевыбритым – это такой шик! – Он хоть куда-нибудь в последние годы ходил?
– Светских развлечений он, по обыкновению, сторонился. – Маккеллан мягко забрал у меня бритву и начал брить сам. – Так что только по делам.
Рот открыть теперь было страшно – бритва пугающе сияла, а кто знает, насколько твердая у мистера Маккеллана рука.
– Пкаким это?! – все-таки спросил я, едва шевеля губами.
– По скучным.
Вдаваться в подробности скучных дел отца мне не хотелось, и я заговорил о том, что занимало все мои мысли.
– Вот ты уже длго жвешь, – промычал я, стараясь поменьше двигать ртом. – Как мне пнравиться всем на этм вечере?
– Просто будьте собой, не притворяйтесь никем, – невозмутимо ответил мистер Маккеллан, ловко водя бритвой. – В глубине души вы славный и добрый юноша. Покажите, какой вы на самом деле, и вас полюбят, вот увидите.
Я тяжело вздохнул. Сразу стало ясно, что Маккеллан в высшем свете не бывал. Быть собой – худший способ чего-либо добиться, вот что я узнал за десять лет в пансионе. Быть собой – значит показать свои слабые стороны и отдать себя на милость всех вокруг, а уж они обязательно над тобой посмеются. Нет уж, это не для меня.
– Что предпочитаете на завтрак в такой важный день? – добродушно спросил Маккеллан, оторвав меня от размышлений.
Вскоре я уже сидел в столовой и набивал рот хрустящей булкой с маслом и ветчиной, отдавая распоряжения направо и налево. На столе чего только не было: сливки, жареный бекон, яйца-пашот, джем – апельсиновый, клубничный, лимонный! Слуги подливали мне свежего чаю по первому знаку, и я чувствовал себя самым счастливым человеком во всем городе.
– А почему цветы такие мрачные? – спросил я, кивнув на чахлый букетик зелено-красных листьев в центре стола.
Моя мама обожала растения, и когда-то, еще до моего рождения, отец построил для нее оранжерею. Это воспоминание всегда было со мной: яркие цветы в душной и влажной стеклянной пристройке, пыльца, осыпающаяся на одежду. Я нюхал цветы и чихал, а мама смеялась и оттирала меня от сладкой желтой пыльцы. Когда она умерла, нас с Беном тут же выставили в пансион, так что дальнейшая судьба оранжереи была мне неизвестна. В редкие приезды домой мы с Беном старались помалкивать и просто пережить эти мучительные визиты. Отец был мрачен и замкнут, ни о чем нас не расспрашивал и часто поглядывал на часы, ожидая, когда мы уедем обратно. Если вам не доводилось проводить время со своим родителем в столь невыносимой обстановке, вы много потеряли: отлично закаляет характер, после этого никакие невзгоды вас уже не проймут.
Сейчас, глядя на букет, я понял, что мамина оранжерея, судя по всему, выжила. На улице был март, еще снег не везде сошел, а у нас посреди стола зелень, хоть и весьма сомнительной красоты.
– Это не цветы, – пояснил Маккеллан. – Это салат мангольд. Позже мы подадим его на обед. Оранжерея долго стояла заброшенной, а потом ваш отец увлекся выращиванием сельскохозяйственных культур. Свежие овощи круглый год!
– Зачем ему это? – буркнул я. Мне стало как-то тяжко от того, что я понятия не имел об отцовских увлечениях. – Мы же не бедняки, мог бы просто купить, что захочет.
Маккеллан таинственно хмыкнул, и я решил не расспрашивать – молча доел и пошел примерять одежду.
Я так устал и переволновался из-за подготовки к званому ужину, что всю вторую половину дня валялся в постели и, чтобы не оплошать вечером, листал модные журналы для джентльменов, которые тайно закупил для меня Маккеллан. Раздел шуток я даже наизусть выучил – пригодится, чтобы пленять дам и заводить друзей.
В комнатах слуг слышалась какая-то возня, но я не обратил на нее внимания. Куда больше меня занимало, какой шейный платок надеть к модному сюртуку с длинными фалдами, который доставили утром.
Когда я спустился к обеду, все выглядели притихшими. Запеченную рыбу со знакомым салатом мангольд подавал какой-то из стариков, остальные выстроились вдоль стен. Я огляделся.
– А где Маккеллан? У камина дремлет?
– Увы, нет, сэр. – Голос у старика дрогнул. – Он… Он умер. Мне жаль.
У меня мороз пробежал по коже. Ну нет. Не может быть. Это уж слишком.
– Не врите, я его только утром видел! Говорите, куда он делся! Он мне нужен.
– Смерть забирает даже тех, кто нужен, сэр, – уныло проговорил другой старец, явно размышляя о том, что к нему эта гостья тоже может явиться в любое время. – У нее на всех свои планы.
– Ой, да избавьте меня от этого брюзжания! – Я задышал глубже, пытаясь успокоиться. Судя по их подавленным лицам, они не шутили. – Что случилось?!
– Он шел на кухню, оступился и упал с лестницы. Там такое плохое освещение! Наверное, ударился головой. Мы прибежали на звук, а он уже…
– Отведите меня к нему, – приказал я.
Старцы смущенно повели меня на нижний этаж – помимо кухни, там был коридор с дверьми в жилые комнатушки. В одной из них на застеленной узкой постели лежал Маккеллан – бледный, с закрытыми глазами. Он казался бы спящим, если бы не сведенные, будто заледеневшие руки, сложенные на животе. У меня сжалось сердце.