Екатерина Соболь – Артефакторы. Двери больше не нужны (страница 2)

– Тогда я ее плохо знал.

– Ой, а потом за пару дней узнал! Может, первое впечатление было верным?

Антон обернулся на Кофейный домик, прикидывая, как удобнее скрыться: по набережной или через полосу препятствий на месте двери. Лучше второе – может, Вадик за ним не полезет. Но тот, похоже, уловил ход его мыслей и предупреждающе наступил на ногу.

– Куда собрался? Я не закончил.

Настолько злым тоном Вадик говорил нечасто. В такие моменты Антон вспоминал, что этот нечесаный ворчун с серьгой в ухе вообще-то на два года старше его.

– Я же за тебя, Антох! – Вадик смягчился, но ногу с его кроссовки не убрал. – Сам подумай: Таня твоя подозрительно всесильная. Дважды являлась в город через двери – вот эти, призрачные, через которые и пройти-то невозможно! Потом мы узнали, что она трюкачка с даром сильнее всех известных. Потом – что она дочь самого Гудвина, главного городского мафиози. Потом – что она может не только закрывать двери голыми руками, но и открывать новые, а это вообще безумие. Дальше, по твоим словам, она сама создала дверь, наплела тебе, что вернется, и вышла через нее. Не похоже, что у вашего романа грядет хеппи-энд.

– Не было никакого романа!

– Ой, ну ты-то не возражал бы, я тебя насквозь вижу. Радуйся, что она скрылась: эта акула сожрала бы такого лопуха, хрустя костями.

– У лопухов нет костей. И она не такая, – сказал Антон, хотя планировал молчать, пока фонтан красноречия Вадика не иссякнет. – Если не вернулась, значит, не смогла.

– Ха. Она способна, считай, на все. Если не вернулась, значит, не захотела. До тебя не доходит, да? Понимаю, тебя бросили, обидно, ты ходишь унылый, но твоя Танемания до добра не доведет. Говорят, любовь делает всех лучшей версией себя – ничего об этом не знаю, но, глядя на тебя, не особо верится. Новая версия тебя, которая вся в мыслях о залетной трюкачке, – еще хуже, чем старая. Давай напьемся, послушаем кассету типа «Самые грустные песни», и ты выбросишь ее из головы?

Вадик то теребил сережку в ухе, то зачесывал назад волосы, то взмахивал руками – видимо, давно у него накипело. Антон сделал вид, что изучает пейзаж на другой стороне реки. Он всю жизнь держался от людей подальше, и говорить о чем-то настолько личном было физически неприятно. Если сейчас резко вырвать ногу из-под придавившей ее ноги и броситься влево…

– Ну? – Вадик снова разгадал его маневр и больно надавил ладонью Антону на загривок, впечатывая грудью в парапет. – Будешь опять отмалчиваться – я тебе врежу. Надоело.

– Да с ней что угодно могло случиться! – сдался Антон. – Гудвин мог найти ее, применить снежинку, как и планировал. Мог и убить ее, он…

– Она же его дочь, не сделал бы он ей ничего! А еще, знаешь… Может, твоя трюкачка была не решением наших проблем, а еще худшей проблемой? Заметил, что двери за последний год стали злее? После ее визитов! А теперь и вообще. – Вадик мрачно указал подбородком на просевший Кофейный домик. – Может, это тоже из-за нее.

Антон хотел возразить, но снова глянул на воду и умолк. Яростная, невиданно опасная дверь открылась прямо рядом с местом, которое для него навсегда связано с Таней. Наверное, просто совпадение, но вдруг… Чтобы не смотреть на Фонтанку, Антон развернулся к ней спиной, пользуясь тем, что Вадик все же убрал ногу с его ноги и ладонь с его затылка.

– Она излечила город, не забыл? – Антон прислонился бедрами к парапету, глядя на поваленные деревья. – Исправила все разрушения, причиненные дверьми. Отняла у Гудвина власть и вернула ее Страже.

– Ага, за полчаса до ухода. Вот такой прощальный подарок. Что лишний раз доказывает: возвращаться сюда она не планировала.

Прозвучало разумно. Вадик, не услышав возражений, заговорил громче.

– Она же сказала: наш город – что-то вроде копии настоящего Петербурга. Стараюсь об этом не думать, чтобы не рехнуться, но лично я выбрал бы настоящий мир, а не какое-то гиблое местечко со странной магией.

Антон подавленно молчал. Что, если первое впечатление и правда было верным? Таня казалась ему практичной, бесстрашной и хитрой. Дальше он растаял, поверил, что они понимают друг друга как никто – а может, она нарочно заставила его так думать. В груди заныло. Поэзия всегда помогала ему в сложные моменты, но сейчас вспомнилось стихотворение, от которого стало совсем паршиво. И все равно он прочел его вслух, чтобы Вадик оценил талант Киплинга.

– Жил-был дурак. Он молился всерьез (Впрочем, как Вы и Я) Тряпкам, костям и пучку волос — Все это пустою бабой звалось, Но дурак ее звал Королевой Роз (Впрочем, как Вы и Я).

Антон умолк, и Вадик торжествующе посмотрел на него.

– Я же говорил: она тебе нравится. Но знаешь что? Внемли моей мудрости, раздаю ее бесплатно, как солнце – лучи. Любовь – штука, которая целиком зависит от ситуации. Вы с Таней пережили всякие приключения, и, будь на ее месте другая девчонка, ты бы тоже запал. Нет никаких великих сил, которые тянут людей друг к другу – все это глупость. Два человека в подходящих обстоятельствах, бум, любовь! – Вадик щелкнул пальцами. – Ну, а потом ты спасешь какую-нибудь красотку от падения за дверь и про Таню сразу забудешь. А Таня твоя устроится работать в офис и увлечется парнем, который окажется за соседним столом и вовремя поднимет ей упавший ластик. Соображаешь? Найди новую девчонку. Ты, конечно, зануда, но рост тебе в плюс. Пользуйся им на зависть нам, коротышкам.

– Я… – начал Антон.

Поддержка Вадика пробила брешь в его антисоциальной обороне, но сказать главное все равно было трудно. Горло протестующе сжалось.

– Я ее поцеловал. Таню. Перед тем, как она ушла. А она, ну, не ответила. Просто стояла, потом что-то забормотала и отстранилась. И вышла за дверь.

– Так с этого надо было начинать! Лох ты педальный, Антон. – Вадик сжал переносицу. – Не мог еще тогда сообразить, что ты ей не нравишься и она не вернется? Сберег бы себе нервные клетки, на работе пригодятся!

Как ни удивительно, стало легче – и от выданного секрета, и от того, что Вадик произнес вслух то, о чем Антон и сам часто думал. Он постоял, смакуя грусть, а потом не сдержался и дочитал стихотворение про незадачливого влюбленного болвана.

– Что дурак растранжирил, всего и не счесть (Впрочем, как Вы и Я) — Будущность, веру, деньги и честь. Но леди вдвое могла бы съесть, А дурак – на то он дурак и есть.

– Вот-вот. Золотые слова, – вздохнул Вадик. – Ну и все, давай о деле. Сколько у тебя осталось этих крутых ключей? Один?! Что бы ты без меня делал. Ни по душам поговорить, ни дверь закрыть… Надеюсь, вот таких дверей мы больше не увидим.

К сожалению, он ошибся. А вот насчет Тани – опять-таки к сожалению – оказался прав.

Сокрушительные ярко-синие двери вроде той, что разнесла Летний сад, прозвали бешеными. Они наносили такой ущерб нервам горожан, улицам и зданиям, что обычные голубые двери Стража теперь воспринимала как праздник.

За ближайший месяц один стражник вывихнул ногу, закрывая бешеную дверь в Доме мод, другого приложило по голове куском лепнины в кафе около Московского вокзала. Поводов для тревоги у всех было полно, но у Антона имелся дополнительный, которым он ни с кем не поделился.

В Доме мод Таня когда-то рассказала ему, что Гудвин ее отец. В кафе около Московского Антон угощал ее завтраком. Другие бешеные двери открылись в Саду Сен-Жермен (прощай, фонтан с каменной девушкой), на улице Чайковского (там рухнула стена здания) и в Мозаичном дворике (от пары мозаик осталась груда цветных осколков). Антон уже не понимал, то ли это игра воображения, то ли все места, где открываются бешеные двери, правда связаны с Таней.

На единственном городском радио каждый день обсуждали, по какому принципу открываются новые опасные двери и где ждать следующую. Теорий было полно, но Антон втайне держался за свою: Таня, где бы она ни была, пытается уничтожить каждый угол города, где ступала ее нога. Пора бы начать волноваться за здание Стражи и собственную квартиру.

Правда, дома он теперь бывал редко, спал в машине, чтобы поскорее добираться на вызовы. Дни слились в одни бесконечные сутки, где он, как заведенный, закрывает двери: и бешеные, и обычные. В этом деле Антон дошел до храбрости, граничащей с идиотизмом, лез в любую опасность и не получал ни царапины.

Его даже пригласили на радио как городского героя, но было так стыдно перед посеревшими от ужаса, притихшими горожанами, что он не пошел. Возможно, все они погибнут, а от их домов останутся руины – из-за девушки, которой он однажды поверил. Вряд ли людям хотелось услышать именно это, так что Антон отправил вместо себя Вадика и слушал его эфир, фыркая от смеха. Вадик глотал слова от волнения, десять раз повторил, что Стража все держит под контролем, и назвал свой домашний номер телефона, призвав свободных девушек звонить ему в любое время.

Номер у Вадика теперь был собственный – денег на съем квартиры он таки заработал, – и Антону было приятно, что хоть кто-то исполнил мечту. Сам он к концу октября от усталости и безнадеги будто заледенел. Столько всего было разрушено, столько людей лишились крова. Один из последних оставшихся в Страже трюкачей погиб. Антон взял себе еще и его район, так что отвечал уже за половину городского центра и с ностальгией вспоминал времена, когда был стражником маленького Литейного округа.