Несколько слов о космическом сознании. Если говорить об онтологической, содержательной стороне духовности, то при такой установке (настрое на Космос) вместо земных вещей и явлений в человеческих переживаниях одни абстракции. Формализм космического мироощущения вообще-то очевиден: холод, пустота, невозмутимость и непричастность ни к чему земному, кровному. Такие, как «свет», но лишь как полное отсутствие тьмы, «покой», как всякое отсутствие движения и стремления куда-либо, атараксис, «тишина», как исчезновение из восприятия «гула жизни» (могильное безмолвие) и другие, подобные слова, в которых, если и есть содержание, то как двойное отрицание всякой попытки конкретного бытия – ни «да», ни «нет», с одной стороны, ни «неопределенность», с другой. Что-то вроде индуистского «niti, niti» (не то!, не то!) или «tat twamazi!», – все, что угодно, только не жизнь, не кровь (не кров), не любовь, и не «я-сам», конкретный земной человек. В этих абстракциях (пустословии) совершается психоделический (понимай – запредельный, мистический, трансцендентальный, агональный) опыт эзотерического созерцания Космоса, противный, конечно, всякому опыту земного бытия – человеческому переживанию: страстям, капризам, причудам и радости, а также, боли. Все земное, в космическом сознании выступает, как случайное, неистинное, навязчивое и… безобразное: черный квадрат на белой стене – здесь эталон красоты и совершенства, созерцание его – вершина эзотерического блаженства. А, у В. М. Шукшина? В рассказе «Микроскоп» Андрей Ерин тратит всю зарплату на то, чтобы купить микроскоп, и начинает через него рассматривать различные капли, вплоть до крови (так-то вот!). Везде своя жизнь, везде «микробы». Вот его разговор с женой Зоей: «Ты знаешь, что тебя на каждом шагу окружают микробы? Вот ты зачерпнула кружку воды… Так? – Андрей зачерпнул кружку воды. – Ты думаешь, ты воду пьешь?
– пошел ты!..
– Нет, ты ответь.
– Воду пью.
Андрей посмотрел на сына и опять невольно захохотал.
– Воду она пьет!.. Ну не дура?..
– Скважина! Счас сковородник возьму.
Андрей сова посерьезнел.
– Микробов ты пьешь, голубушка, микробов. С водой-то. Миллиончика два тяпнешь – и порядок. На закуску! – Отец и сын не могли удержаться от смеха. Зоя пошла в куть за сковородником.
– Гляди суда! – закричал Андрей. Подбежал с кружкой к микроскопу, долго настраивал прибор, капнул на зеркальный кружок капельку воды, приложился к трубе и, наверно, минуты две, еле дыша, смотрел. Сын стоял за ним – смерть как хотелось тоже глянуть.
– Пап!..
– Вот они, собаки!.. – прошептал Андрей Ерин. С каким-то жутким восторгом прошептал: – Разгуливают».
В этом рассказе прекрасно представлена позиция, прямо противоположная, так сказать, космической ориентации. В землю надо глядеть, глубже, рассматривать ее под микроскопом, – там жизнь, а не на небе. И, тем более, не в космосе. Для того, чтобы не быть обвиненным в произвольном толковании этого рассказа, приведем слова Василия Шукшина, в которых он дает такое определение жизни («Из рабочих записей»): «Жизнь представляется мне бесконечной студенистой массой – теплое желе, пронизанное миллиардами кровеносных переплетений, нервных прожилок… Беспрестанно вздрагивающее, пульсирующее, колыхающееся… Если погрузиться всему в эту животворную массу, – немедленно начнешь – с ней вместе – вздрагивать, пульсировать, вспучиваться и переворачиваться. И умрешь там». Нет, ни один шукшинский герой не был и не мог быть с «космическим сознанием» неким индусом-самнеазином, отряхнувшим, как пыль с одежды, все земные привязанности… Подчеркнем здесь, что примат земного в думах и переживаниях героев Василия Макаровича Шукшина имеет отношение не только к эзотерико-мистичекой духовной ориентации, но и к христианской религиозной. Образ божественной Девы у Василия Макаровича, является не иначе, как земная божья мать («На кладбище»). «Женщина с земными глазами» («Я пришел дать вам волю»). Мы определяем в целом мироощущение героев В. М. Шукшина как языческое, восходящее своими представлениями к верованиям наших предков – древних руссов, до принятия христианства на Руси. Как государственная религия это мировоззрение господствовало во время правления князя Святослава, сына княгини Ольги, насильно крестившей Русь19. Это требует дальнейшего развития и изучения. Но Шукшин один из первых литераторов и русских философов (то, что он был русским философом, думаем, не требует доказательства) «докопался» до Руси-изначальной, представив в мироощущениях и поступках своих героев (прежде всего через своего главного героя Степана Разина) сложенное и эстетически цельное мировоззрение, противное христианству (антихристианское20). Раздвоенность духовная главного героя Василия Шукшина – это отражение внутреннего несовпадения мироощущения человека и его мировоззрения: языческого природолюбия и греко-византийского анахронизма. Раньше был великий раскол, вслед за реформами Никона, старообрядчество и подвиг Аввакума Петрова. Удивительно, но новая Церковь объявила инакомыслием, как никонианство, так и старообрядчество. Третья вера (утвержденная Собором 1666 – 1667 гг.) – это уже не религия. Это политика. Мы даем себе отчет, что затрагиваем чрезвычайно сложную тему, нуждающуюся в корректном осмыслении и разработке. Но назвать ее здесь необходимо. Ибо до нее «додумались» шукшинские мятежные герои.
Реформатор церкви и государства Никон, провозгласивший «священство выше царства», попытался предельно формализовать христианство, как космополитизм и, в задуманном варианте, тоталитаризм с авторитарным принципом правления (душами верующих). Раскольники, объявившие себя староверами (вот уж не одно поколение их «плюется» при имени Никона), восстали, конечно, прежде всего не против буквы никонианства, а против его духа, за сохранение плоти и крови своей веры… И, что удивительно, никто из враждующих сторон православных и не догадывался (ни приверженцы Никона, ни раскольники), что борются с одних и тех же духовных позиций и во имя одного и того же! И против одного и того же: против христианской идеологии во имя той народной духовности, которая остается за буквой кириллицы и за верой в Христа – спасителя. Но, подробнее об этом ниже. Здесь еще раз отметим, что гонимы были и те, и другие в равной степени. И что Шукшину-Разину патриарх Никон был просто необходим.
Не много строк отведено Василием Макаровичем Шукшиным образу земной божьей матери. Не будем пересказывать, только отметим, что этот образ психологически совпадает с образом старушки, которую повстречал герой рассказа «На кладбище». Эта старушка приходит на могилу к своему рано умершему сыну. Нелегко ей живется на белом свете, никому-то она не нужна и всем, видно, мешает. Вот только на кладбище она, как у себя дома. А земная божья мать говорит солдату следующие слова (общий план «кладбища», «солдата», «земной божьей матери» и «старушки, оплакивающей сына» несет сильную смысловую и аффективно-ассоциативную нагрузку): «А об вас, говорит, плачу, об молодом поколении. Я есть земная божья мать и плачу об вашей непутевой жизни. Мне жалко вас. Вот иди и скажи так, как я тебе сказала». Божья мать прикасается к спине солдата своей ладонью и оставляет на его гимнастерке свой образ. Нет, это не дочь избранного народа иудейка дева Мария, и не католическая мадонна, воспетая великими итальянцами.
Рассказ В. М. Шукшина «На кладбище» написан в 1973 г. Сейчас мы знаем, сколько наших молоденьких солдатиков погибло в Афганистане, Чечне, погибает на Украине… (когда писался рассказ, Афганистан был провозглашен республикой и все еще только начиналось), сколько молодых ребят стало тяжелыми инвалидами… Сейчас мы стали свидетелями более ужасных потерь – гибели наших сыновей на своей земле в чудовищной межнациональной резне, предвидение Василия Шукшина? А может быть, знание жесткой логики событий, какой подчиняются любые движения в обществе, построенном на лжи? Здесь мы подошли вплотную к очень серьезной теме.
Воин… В Истории образ его прежде всего ассоциируется со Спартой и древним Римом, с войском Александра Невского и Суворова. Но – Спарта… Достаточно было двух проигранных сражений египтянам, чтобы Спарта, как государство Лакедемон, перестала существовать. А Рим? Расцвет в I веке до н. э., когда в социально-политической жизни все большую роль начинали играть армия и ее вожди (Сулла, Марий, Помпей). Великий Цезарь был прежде всего воин. Разложение государства началось с перерождения армии. Первый император Август был и последним воином древнего римского образца. При Траяне империя достигла максимальных границ, но он уже не участвовал в единоличных поединках, как его предшественники, и начисто был лишен воинской доблести и славы… Нерон – жестокий, истеричный, самовлюбленный. женоподобный и развратный – олицетворял собой полнейшую деградацию воина-римлянина… Нельзя ли отнести эту «черную диалектику» вырождения и к образу «советского» (Афганистан) и постсоветского (Чечня) человека? Они также претерпели свое «развитие» от героя первых пятилеток, защитников Отечества во время Великой Отечественной войны, до «советского человека» эпохи развитого социализма? «У нас в 70-х годах… все как-то сразу обезумели и бросились в наживу, эксплуатируя труд людей и богатства страны самым хищническим образом, самыми разорительными приемами». Это написал, правда, М. Горький в «Истории русской литературы» о прошлом веке. Но для Руси, видимо, так: не то, чтобы зло повторялось в одном и том же облике; просто оно существует для нас вне времени, застопорилось.
