Екатерина Рубинская – Псих (страница 22)
Я методично отпиливаю себе кусочек блина с творогом (наша столовая по-прежнему божественна) и рассматриваю людей вокруг. У меня есть еще тридцать пять минут, и я очень стараюсь есть медленнее, потому что сидеть просто так, без еды, скучно, а болтаться в коридоре тем более. Нет, слушайте, ну правда, все эти юные создания вокруг гораздо интереснее меня. Хватит с меня литературы. Я все равно никогда не смогу писать о чем-то, кроме себя и своих бесконечных страданий. Лучше буду говорить, что у меня творческий кризис – хотя в самом деле, ну разве кто-то будет спрашивать.
Черт.
Пожалуйста, спросите у меня что-нибудь, что угодно, не связанное с литературой, расписанием и общежитием.
Я знала это очень давно, слышала у себя в голове каким-то далеким эхом, но надеялась, наверное, что все-таки не услышу наяву. Еще со времен психологических книжек, самопомощи, докторов, излишней опеки это витало в воздухе – я кому-то не нужна, я мешаю, я лишняя, что бы я ни делала, хотя вслух мне этого не скажут. Мои поздравления – вслух наконец-то сказали.
И знаете, удивительно, но это не какой-то страшный удар. Я понимаю теперь, что это жизнь, что никто не обязан любить тебя насильно. Просто странно, когда кусок этой жизни подходит к логическому завершению у тебя на глазах. Ты слышишь то, чего ждал много лет, все вроде бы становится на свои места, но время идет против твоей воли. Идиотское выражение – но надо как-то дальше жить. А хочется на какое-то время лечь и умереть.
Вы все почему-то говорите, что в таких случаях кто-то один должен быть умнее, но я не хочу, чтобы это постоянно была я. Видите ли, я могу глотать обиды как конфеты, уходить к себе в комнату на полчаса, возвращаться с просветленным лицом и продолжать как ни в чем не бывало. И прощать вас. Хотя вы, как показывает практика, никогда и ни за что не прощаете меня. Вы называете меня злопамятной и обижаетесь, когда я, доведенная наконец-то до белого каления, вспоминаю, как ранили меня вы. Наконец-то все действительно на местах – у вас были другие планы, я помешала им. Можно было сразу так и сказать. Когда, интересно, полагается говорить детям такие вещи? В четырнадцать лет? В десять? Или сразу, как только они начинают понимать речь?
Правильно. Сказать: «Ты мне помешал и испортил жизнь» – гораздо проще, чем что-нибудь вроде: «Я тоже человек, и мне тоже больно, и сейчас ты делаешь мне больно, но вне зависимости от результата, мы с тобой как-то это переживем».
И когда я после получасового топтания на вокзале вижу Марселлу, я, как дура, бегу ее обнимать. Мне кажется, что она моя сестра. Она сонная, взъерошенная и какая-то неживая. Я никогда никого не обнимала лет с десяти, наверное, и особенно не хотелось.
– Т-т-ты что? Что случилось? – в ужасе спрашивает она откуда-то из-за моего уха.
– Ыыыыыыыыы, – сообщаю я. – У меня припадок.
Потом, когда мы плетемся наружу, я вижу наше отражение в витрине. Мы почти одинаковые, хотя еще полтора года назад у нас не было ничего общего. Мои волосы тоже короче, разницы в их цвете практически не видно, одеждой можно было бы смело меняться без ущерба для внешнего вида. Обе худые. Разве что Марс чуть выше меня.
Я думаю, что нужно отзвониться родителям и Райдеру. (Стоит ли звонить родителям после безобразной сцены, которая между нами произошла, и Райдеру – с тех пор, как мы пошли каждый своей дорогой?)
– Я ему позвонила, – говорит Марселла устало, – можешь не переживать.
– Я не переживаю. Мне просто теперь надо больше времени на обдумывание.
– Т-ты и раньше по полчаса думала, только по другой п-п-причине.
– Ну их всех к чертям, – сердито говорю я. Я сержусь, видимо, оттого, что выгорела от необходимости долго ждать – я два месяца уговаривала себя, что вот приедет Марселла, и… – У нас целых две недели каникул, а мы еще не решили, чем их занять.
Мы талантливо заняли каникулы обсуждением новой девушки Райдера. Новая девушка Райдера стучится к нам в друзья и всячески хочет общаться. Марселла подавленно молчит, ожидая моей реакции. Я плююсь ядом и обзываю новую девушку Райдера чертовой Люси Стил.
Может, я, конечно, его больше и не люблю, но ревную очень качественно.
– Ну а что плохого, – говорит Марселла с сочувствием (оно может быть адресовано кому угодно), – она, наверное, просто дружелюбная… Ты меня слушаешь вообще?
Нет, я не слушаю. Я представляю свой могильный камень с надписью: «Откинулась в возрасте 88 лет старой девой. Мир вздохнет спокойно».
Да, я по-прежнему буду грузить вас литературными аналогиями, но вы можете считать это заменой психотерапии и бесконечным докторам. Во всех романах воспитания есть поворотный момент, когда герой впервые вступает в мир взрослых и неизведанных чувств. Почему-то ни один прославленный автор, однако, не пишет о том, что после этого момента мозг героя не выключается двадцать восемь часов в сутки, требует немедленного ответа на вопрос: «И как теперь со всем этим жить?» – и настоятельно рекомендует либо бегать по кругу с жалобным воем, либо с ним же биться головой о стену.
И я очень хочу сейчас все это делать, но не осмеливаюсь. Просто потому что критик говорит мне, что я сама все испортила, что я собственными руками отдала счастье чертовой Люси Стил, которая неутомимо комментирует мои фотографии и таскает к себе мои песни. Тот самый критик, который заставил меня думать, что моя нынешняя жизнь прекрасна и без Райдера. И что раз все наладилось, я могу дать себе остыть и подумать. Хорошенько же я подумала, критик.
Я ненавижу тебя так сильно, критик, что я бы вырвала тебя изнутри, даже если бы меня в конечном итоге осталось совсем немного. Главное, чтобы это немногое состояло из чистого стопроцентного неотрефлексированного блаженства. Ладно, нет, я даже согласна на спокойствие. Даже на небольшую долю сомнений – ровно такую, которая нужна для выживания. Все остальное, черт возьми, мне не нужно, совершенно не нужно, это все равно что носить у себя в груди машину смерти, которая уничтожает тебя с твоего же разрешения.
Я сейчас мысленно двинулась куда-то в другую сторону и думаю о том, как бывает, когда случается что-то на самом деле болезненно невыносимое – нервы либо застывают, либо вибрируют от каждого легкого прикосновения, а мозг превращается в камень. И какое-то время не можешь громко разговаривать или слышать, как громко разговаривают другие. Хочется заткнуть всех и помолчать вместе.
А потом начинаются робкие разговоры про какие-то бытовые мелочи (я так хорошо себе это представляю, что мне нужно на секунду отвернуться и поплакать), тишина нарушается, снова становится живой, и в какой-то момент ты вспоминаешь что-то смешное – и такое впечатление, что ты смеешься сейчас впервые с начала времен.
Как раз теперь, когда тяжесть внутри понемногу поддается твоему дыханию, можно начать думать о том, что дальше будет просто лучше, а потом, может быть, даже хорошо. Это маразм – думать про такие дни как про необходимость. Это крайняя степень маразма – говорить о том, что чей-то уход, в каком бы смысле он ни случился, способен чему-то научить. Но в момент, когда после временной пустоты ты опять даешь себе команду что-то почувствовать, становится ясно, что жить дальше можно. Что, может быть, еще через какое-то время ты будешь счастливее, рассмотришь возле себя что-то нужное, перестанешь себя терзать.
Марселла учит французский. Я тоже хочу учить французский, но пока я над ней издеваюсь, потому что мне скучно. На каникулах здесь практически никого не осталось, мои родители звонят и проявляют нездоровый интерес к моим оценкам, коридоры пусты. Да, это слегка напоминает любые рождественские каникулы из «Гарри Поттера», но нам, в отличие от него, решительно нечем заняться.
– Это рейс 452? – нерешительно спрашивает Марселла у учебника.
– Кто здесь? – отвечаю я вместо нарисованного на странице недоуменного клерка.
– Да, это рейс 452. Сколько сейчас времени?
– Женщина, оставьте меня в покое, я не разговариваю с незнакомыми.
Я получаю учебником по голове и покорно удаляюсь в Интернет. Я уже давно не обновляю свой блог – во всяком случае, мои реальные дневниковые записи теперь туда не попадают. Иногда я вешаю какие-нибудь хорошие песни или просто просматриваю комментарии. Странно, но кто-то это по-прежнему читает, хотя я уже плохо ассоциирую себя с тем, о чем тогда писала. Как будто это была не я.
«Ты такая талантливая и замечательная! Обязательно продолжай писать, у тебя очень хорошая фантазия! Такое впечатление, что это все происходило на самом деле. Райдер передает тебе привет!
Чертова Люси Стил»
(Вы же понимаете, что в целях конфиденциальности я вынуждена была заменить ее имя и фамилию совершенно вымышленными и ни на что не намекающими.)
– Слушай, ну какие макароны должны быть в голове у человека, который подписывает свой комментарий как заявление, а? – говорю я, видя, что Марселла отложила учебник и смотрит на него как на врага.
– Т-такие, как у меня сейчас, я вообще ничего не понимаю.
– Тебе и не надо сейчас ничего понимать, у тебя каникулы.
– Я хотела заняться чем-то полезным, – печально говорит Марселла.
– Вот, а пару лет назад ты ела конфеты и писала в розовый дневничок.