Екатерина Ру – Ожидание (страница 6)
– Я не знаю, почему… я не…
Взгляд служащей немного подобрел. Она положила Саше на плечо сыровато-мягкую, будто бескостную руку.
– Просто успокойтесь. Так бывает. На все воля свыше.
Рядом внезапно оказалась медсестра из Сашиной палаты, стала оживленно говорить, жестикулировать. Регистратурная работница смотрела на нее и сонно качала головой. Затем снова перевела взгляд на Сашу и что-то тягуче произнесла в ответ.
Бисерный моросящий дождь за окном тем временем превратился в ожесточенный ливень. По стеклу побежали потоки небесных слез, словно обезумевший, утративший логические опоры, перевернутый мир заплакал вместе с Сашей от беспомощности и отчаяния.
– Ну что же вы, мамочка, такая нервная?.. – доплыло до Сашиного сознания. – Кричите, шумите, от нас с Вадим Геннадичем убегаете.
Подошли еще какие-то люди, оттеснили медсестру, начали что-то выяснять у регистратурной служащей. Что-то явно не связанное с Сашей. Их голоса то струились ручьями, смешиваясь друг с другом, то сочились по капле, замирая на полузвуке. Саша вздрагивала, захлебывалась слезами. В какой-то момент она вдруг остро ощутила свою теплую, беззащитную, травмированную плоть. Саднящее живое нутро под вспотевшей кожей, под серой больничной сорочкой. И Саше стало мучительно жаль свое тело, особенно ноющий живот. Она осторожно погладила его костяшками пальцев, будто постороннее, самостоятельное, незаслуженно страдающее существо.
Медсестра взяла Сашу под руку и повела обратно по коридору. Потянула за собой – мягко, но настойчиво.
– Вам ведь лежать нужно, – сказала она своим твердо-сахарным голосом. – Зачем же вы скачете. Вы подумайте о себе, о своем здоровье, вам же ребеночка растить.
Но думать не получалось, все мысли стали свежими разверстыми ранами, культями ампутированных жизненных планов.
3. Привратница
В девяностые годы Сашин отец Валерий Федорович Есипов – кандидат химических наук, доцент кафедры высокомолекулярных соединений Химического факультета Государственного университета города Тушинска – был вынужден работать в вокзальном газетном киоске. Ситуация складывалась тягостная, горькая. Заводскую зарплату жены Ларисы все чаще выдавали телефонными аппаратами, доцентскую зарплату не выдавали вовсе, а дочка росла, вырастала из старой одежды, хотела новые осенние сапожки, новый пенал. И науку пришлось вырвать из повседневности, отложить на самое дно суетливого, хлопотного существования, с надеждой когда-нибудь ее оттуда достать. К сожалению, достать науку обратно и вернуть в свои будни Валерию Федоровичу так и не удалось. Тяжело провалившись в подвальную темноту жизни, она очень быстро сопрела, сгнила, распалась на атомы.
А наверху тем временем пестро цвела киосочная душа. Распускалась яркими коммерческими красками, торжествующе шелестела журнальными страницами и целлофановыми обертками. Помимо газет и журналов, в киоске Валерия Федоровича продавались шариковые ручки, зажигалки, календарики и постеры с изображением зарубежных артистов, брелоки в виде сердечек с маслянистой жидкостью и блестками внутри; неизменные, наводнившие рынок шоколадные батончики и фруктовые жвачки со вкладышами, а также всевозможные игрушки – от тетрисов и «волшебных экранов» до липких мячиков «лизунов» и радужных пружинок.
Валерию Федоровичу было непомерно тяжело находиться в киосочной сердцевине, среди всей этой давящей разнородной пестроты, расколовшей его
Но для маленькой Саши вокзал девяностых годов был лучшим местом ее жизни. После уроков она сразу мчалась к отцу на работу. В ущерб забавам, играм и легковесной болтовне с одноклассницами, так и не ставшими ей подругами. Набросив потертый ядовито-желтый ранец на одно плечо, Саша вихрем летела через осенние скверы, тепло и пряно пахнущие мертвой листвой. Свободно плыла сквозь туманный кисель декабрьских сумерек, воздушно скользила по мерзлым солнечным улицам января. Либо весело хрустела тонкими ледяными косточками мартовских луж, выпуская наружу темную кровь уходящей зимы. И внутри Саши горячо пульсировало беспримесно чистое детское счастье.
Дорога занимала обычно без малого полчаса – почти тридцать минут живого радостного предвкушения. Прибежав на вокзал, Саша молниеносно пробиралась сквозь густое многолюдное варево к отцовскому киоску. Плюхалась на раскладной табурет или, например, нераспакованный ящик с шоколадно-вафельными батончиками «Темпо», с пакетиками «Инвайта». Торопливо пересказывала отцу школьные новости, жадно хлебая сладкий «Пиквик» из термоса. Валерий Федорович слушал внимательно, с нежным чутким интересом. Прятал свою неизбывную терпкую горечь подальше от Сашиных глаз, в глубокую внутреннюю темноту. И горечь тянулась в потемках – скрытая, невидимая, – словно проводка в стене.
Конечно, несмотря на поверхностно-гладкую отцовскую безмятежность, Саша подозревала, что ему тяжело. Смутно чувствовала, что внутри себя он отгораживается, замыкается, чернеет, зарастает крупными густыми сорняками. Но это подозрение всегда оставалось где-то на периферии чувствования, за пределами беспечных, наполненных трепетной радостью будней. Саша не подпускала мысль об отцовской жизненной драме слишком близко к своему хрупкому, легкоранимому сознанию. Не давала этой мысли ясно очертиться в голове. Ей отчаянно, всеми фибрами души хотелось не омрачать свое пребывание на вокзале. Свою единственную полновесную отраду, милостиво подаренную кем-то свыше.
После рассказа о прошедшем школьном дне Саша отправлялась к перронам – встречать поезда. Готовиться к появлению грязно-зеленых, облезло-ржавых вагонов, таящих в себе неведомых пассажиров.
Больше всего на свете маленькая Саша любила ждать. Прослушав объявление о прибытии, она с упоительным волнением вглядывалась в завокзальную расплывчатую даль. Затаив дыхание, стояла в суматошной толпе встречающих. Мысленно утопала во всеобщем воодушевлении, слушая обрывки посторонних жизней из торопливых рубленых разговоров, проносящихся мимо. Вдалеке раздавался слабый гул, проступал зыбкий контур головного вагона. Затем гул постепенно уплотнялся, крепчал, перрон вздрагивал, и наконец подплывал тяжелый усталый состав, набитый всевозможными – чаще всего нескладными, незадачливыми – человеческими судьбами.
Двери вагонов распахивались, и поезд будто с облегчением выдыхал, освобождаясь от скопившегося живого груза. Люди выскальзывали – в полупрозрачную сумеречную серость, в колючий сизый мороз, в липкую томительную духоту. Сливались со встречающими, передавали объемные потрепанные сумки, раскосыми волнами перекатывались к выходу в город. Людское море вокруг гудело нестройно, неслаженно, словно оркестр во время настройки перед концертом.
И каждый раз Саша придумывала судьбы прибывшим пассажирам. Случайно выбранным из толпы. Представляла, зачем и почему они приехали в Тушинск.
Вот, например, та женщина – плечистая, угловатая, с тяжелым макияжным лицом, в сиреневом пиджаке с крупными перламутровыми пуговицами, – она решила перебраться из родного поселка в более крупный город. Оставить работу школьного библиотекаря с непостижимо мизерной, издевательски нищенской зарплатой и попробовать себя в торговле. Как Сашин папа. Только в отличие от Сашиного папы она еще наполнена иллюзорным предвкушением новой, энергичной, красочно-сытой жизни. Позади нее осталось все закисшее, унылое, устаревшее. Закисшие, покрытые удушливой пылью книги про советских образцовых детей; закисший, утопающий в беспробудном апатичном пьянстве бывший муж; закисшая, безвольно распавшаяся страна. Все утекло в сонное, инертное прошлое. И вот она бодро шагает по платформе навстречу солнечному апрельскому дню, остро пахнущему молодой травой и надеждой. Решительно тащит за собой увесистую клетчатую сумку и громоздкий чемодан с отвалившимся колесиком.
Или вот – сквозь сухой морозный воздух, сгустившийся до сини, идет уже бывший, уже отчисленный студент московского инженерно-строительного института. Бедолага, заваливший зимнюю сессию из-за несчастной любви. И теперь он возвращается в родной Тушинск, обратно под родительское крыло. Родители, правда, сейчас на работе, а встречает его старшая сестра, успевшая обзавестись мужем-бизнесменом и превратиться в эталонную домохозяйку. Она ждет беспутного брата не на платформе, а в здании вокзала, возле касс. Сегодня холодно, и ей не хочется покидать нагретого вокзального нутра. Она, наверное, сейчас нетерпеливо цокает тонкими каблуками по грязно-бежевой плитке, раздраженно теребит круглую, кофейного цвета пуговицу на сливочном пальто. А бывший студент идет боязливой нетвердой походкой, словно осторожно выбирая место для каждого нового шага. У него приторно-молодое лицо: девичьи пухлые губы, девичья пышная челка из-под вязаной шапки, растерянные телячьи глаза. Он безотчетно глотает мелкие острые снежинки, внезапно наполнившие воздух; с тревогой думает, как отреагируют на его приезд родители и что вообще теперь будет с его неуклюжей, несуразной жизнью. За плечами у него спортивный рюкзак с прицепленным крупным брелоком в виде пистолета. При каждом шаге пистолет вздрагивает, бьется, будто дополнительное наружное сердце – такое же тяжелое и тревожное, как внутреннее.