Екатерина Ру – Ожидание (страница 52)

– Слушай, пойдем куда-нибудь перекусить, – предложила Соня. – Где здесь недорого? Я адски проголодалась, если честно. За весь день съела только холодный гостиничный омлет. В общем, пошли. Ты мне заодно расскажешь, как ты тут устроилась. Как твоя любимая работа…

– Пошли, да, сейчас. Только подожди пару секунд.

Саша выпрямилась, расправила плечи, словно резко вынырнув из оцепенения. Открыла на телефоне почту и быстро написала ответ Frux-Travel. Поблагодарила за предложение и сообщила, что не придет в их офис ни в ближайший четверг, ни во все последующие четверги.

16. Ожидание

Свободных мест на Сонин рейс не оказалось. Саша уехала из Анимии на день позже. Потратила на билет почти треть оставшихся на карточке денег (к счастью, очень вовремя пришла плата за квартиру от тушинских жильцов). Еще одну треть перевела Соне – невзирая на сопротивление и долгие отнекивания, – чтобы хоть частично возместить ее расходы на непредвиденную «розыскную» поездку.

Собрав свои немногочисленные вещи, Саша набрала сообщение собственнице анимийской студии. Нажала чуть дрожащим пальцем «отправить», чувствуя, как сжимается сердце, а в горле стремительно растет горячий горький комок. Так же, как и предыдущий жилец, Саша ее подвела. Эту мягкую, простодушно-доверчивую женщину, которая не требовала от нее никаких документов и договоров, а просто просила предупредить об отъезде «хотя бы за месяцок». Но у Саши не было месяца. Было только внезапное туманное безвременье, готовое поглотить ее в любой момент.

Перед выходом Саша немного постояла у окна. Мысленно попрощалась с предыдущим жильцом, который по-прежнему стоял на рельсах и глядел в рассветную зыбкую даль. Ожидал шумящего за горизонтом товарного поезда – чистого прохладного глотка успокоения и вечности. Еще чуть-чуть, и безболезненная темнота заберет его в свой кокон, окутает шелковыми невесомыми нитями.

Прости, что оставляю тебя, сказала Саша. Затем навсегда захлопнула дверь квартиры, бросила ключи в почтовый ящик и отправилась на вокзал. Садясь в автобус, она со странным облегчением думала, что эта студия с бежевыми стенами и видом на железную дорогу все-таки не стала ее однокомнатным тупиком.

Когда поезд чуть заметно дернулся и бесшумно поплыл в кисельно-вязкое раннее утро, начался дождь. Окно ополаскивала легкая моросящая рябь. За влажным стеклом навсегда соскользнуло назад охристо-терракотовое здание вокзала. Саша знала, осознавала, что навсегда. И это осознание почти не причиняло ей боли. Из молочно-серого тумана медленно вырастали полупризрачные столбы. Постепенно становились четкими, словно наливаясь реальностью, и таяли позади, в бесцветной пустоте. Исчезали – как будто не только из виду, но и как таковые, – уплывали из осязаемого мира, пропадали в небытии. Словно без Сашиного взгляда у них не было смысла продолжать стоять на своих местах. Затем поезд начал разгоняться, и столбы стали заглядывать в окно очень спешно, нервно, не успевая очертиться до конца – и так же спешно стали уноситься назад, к навсегда оставленной Анимии.

Саша неподвижно смотрела на плывущие мимо анимийские окрестности, которые приподнимались пологими виноградными холмами и плавно опускались – точно брюхи огромных сонно дышащих животных. Смотрела на хмурые постройки промзоны в туманной взвеси. Время от времени за окном проскальзывали маленькие речки в серых зябких мурашках дождя, мелькали мокрые пустые платформы; в небо резко взлетали встревоженные стаи птиц. Сашины глаза отражали все это, но как будто больше не впитывали, не вбирали в себя. И это была не слепота безразличия, а спокойная отрешенность от покидаемой, так и не ставшей своей земли.

Саша думала, что Анимия прекрасна. Что, несмотря ни на что, это место – блаженный кусочек рая. Но ей туда не было доступа, в этот рай. Для нее был доступ только к поверхности, к равнодушному чужому городу, но никак не дальше, не глубже. Саше не было дозволено очутиться в Эдеме своего детства, в сердцевине беспричинной благодатной радости. Эдем ее детства и юности остался в далеких, утекших в прошлое тушинских годах. Саша давно не была ребенком, у нее самой были дети, один из которых – пусть даже чужой, нежданный – лежал при смерти, и это обстоятельство никак не совмещалось с ее нахождением в безмятежном личном раю. С ее возвращением к мечтательной юной себе. Глядя в окно, усеянное косыми иглами дождя, Саша думала, что у первых людей, которые населяли рай, не было за пределами рая детей, лежащих в коме. У них не было вообще никаких детей.

Дождь все усиливался. Расплывался сплошным беспросветным пятном, смазывая заоконные пейзажи. Капли бежали по стеклу нескончаемыми тонкими насекомыми, извивались прозрачно-серыми червями. Казалось, будто летняя душа Анимии совсем истончилась, сникла и бессильно растеклась прощальными слезами. Три солнечных эдемских месяца завершились закономерным возвращением в мерклое пространство осени, неизбежности Тушинска.

Оторвав взгляд от окна, Саша заметила, что практически все места в вагоне заняты и только рядом с ней темнеет потертая запятнанная пустота кресел. Очерчивает ее холодным кругом одиночества. Словно дорожная поездная жизнь отступила от Саши на несколько шагов, почуяв в ней нечто тлетворное, разрушительное. Словно все пассажиры вагона интуитивно предпочитают держаться на расстоянии от едущей из ниоткуда в никуда недоматери. Нематери.

При мысли о предстоящем визите в больницу к Леве у Саши перед глазами все немного поплыло. Лица пассажиров слегка смазались, подтаяли в мутно-белом свете поездных ламп. И в какой-то момент Саше вдруг показалось, что вагон наполняют люди, которых она когда-то встречала на платформе. Вот бывший студент московского инженерно-строительного института. Тот самый, что завалил зимнюю сессию из-за несчастной любви. Он уже давно вырос и успел стать довольно успешным фотографом. Через проход от него сидит пожилой мужчина, который в молодости женился на парикмахерше с двумя детьми и уехал из Тушинска в промышленный поселок городского типа. Долгие годы не разговаривал с родителями, не был в родном городе, а затем приехал на похороны отца. Уже почти двадцать лет, как и матери его тоже нет в живых. И почти пятнадцать, как он развелся. А вот прямо за ним – девушка в темно-алом платье, студентка Антебургского университета. С тех пор как она узнала о помутнении нежной, ангельской души своей бабули, своего единственного родного человека, ее глаза как будто постоянно затянуты поволокой скорби.

Все эти люди жили параллельно Саше и не подозревали, что она объединила их в своем трепетном мечтательном сердце. Для них она никогда не существовала. Никогда не присутствовала в их судьбах – даже на периферии. И от этой простой мысли Саша неожиданно для себя почувствовала странный пронизывающий холодок. Словно вакуум абсолютного, небытийного одиночества осторожно заглянул ей в глаза.

Когда на следующий день Саша покинула здание аэропорта, Тушинск встретил ее солнечной и по-летнему теплой погодой. Необычной для конца сентября. Воздух казался сладким и пряным, точно впитавшим рассыпанные специи. В подошедшей – практически сразу – маршрутке было душновато, но терпимо. Даже более терпимо, чем в анимийском автобусе, на котором Саша добиралась до работы из пригорода.

Маршрутка мчалась по тушинским улицам легко, беспрепятственно. Утренние пробки уже рассосались. Мимо стремительно проносились знакомые до ноющей боли панельные дома, рекламные щиты, торговые центры; площадные клумбы, наполненные все еще яркими, но уже кое-где перегоревшими летними красками. Скверы, к Сашиному удивлению, были пропитаны обильной живой зеленью – почти не тронутой осенним временем, подступившим вплотную. Даже как-то не верилось, что совсем скоро это зеленое торжество превратится в скопище черных скелетов, усеянное пожухлой листвой, облепленное мармеладно застывшими прудами; что над всем этим неизбежно повиснет бескровно-серое студеное небо. Казалось почти невероятным, что еще чуть-чуть, и город поплывет в промозглых ошметках октября – навстречу глубокой белой спячке.

Саша вышла на остановке у сквера детской городской больницы. Здесь присутствие осени чувствовалось острее, усталость природы проявлялась резче – как будто от близости к непрерывному потоку боли и умирания. Зеленых листьев почти не осталось, повсюду воспаленно пестрели красные, прозрачно-желтые, лимонные с зеленоватыми прожилками и оранжевые кленовые лапы. В траве было густо рассыпано последнее сияние медленно отступающего года – охристое, бронзовое, багряное. Отяжелелый воздух, давно впитавший все сладкие летние запахи, слегка горчил, отдавал какой-то глушью, затерянностью, невнятной прелой тоской – без единой капли бодрой осенней свежести. В нем ощущалась скорбная звенящая влага – словно от непросохших, никогда не просыхающих луж. Словно разбуженный этой влагой вкус осени тихонько говорил о скорой неминуемой смерти.

Направляясь по вымощенной дорожке в сторону корпусов, Саша старалась не наступать на стыки плиток. Будто пытаясь договориться с какой-то высшей неведомой силой. Мысленно загадывала: если до конца дорожки она ни разу не собьется, то тогда… Тогда что? Что она имела право просить? Имела ли это право вообще? Наверное, все-таки да, думала Саша. Наверное, каждый имеет право попросить у неведомой силы что-то светлое, животворное. Не для себя, для другого.