Екатерина Ру – Ожидание (страница 42)
Возвращаясь с пляжа, Саша чувствовала приятную сытую усталость – будто в глубине тела раздавался протяжный колокольный звон. Мышцы словно обмякли, разбухли; блаженная невесомость купания сменилась мягкой сладостной тяжестью ходьбы. И Саша едва волочила ноги по пыльным улицам, с трудом вытаскивала кеды из бесконечно вязкого, засасывающего – как бывает во сне – асфальта. Медленно-медленно брела под кронами повсеместных величественных пиний, в легком мареве отступающего зноя. Часто останавливалась, запрокидывала голову, смотрела, как последние капли густого алого солнца сочатся через хвою. Закатная Анимия обволакивала, обещала отдохновение и безмятежность.
Ужинать Саша решила в центре города, на маленькой уютной площади. Зашла в сетевой снек-бар с белыми пластиковыми столиками, вынесенными на брусчатку из тесных недр, из душноватого липкого зала. Разглядывая ассортимент пирожков и сэндвичей за стеклом, она довольно долго вспоминала про себя
Выйдя обратно на площадь, она села за крайний столик – единственный свободный. Грязноватый, с двумя прожженными сигаретными ранами, темнеющими в самом центре. Давешняя приятная тяжесть в теле внезапно стала совсем свинцовой, неподъемной. Хотелось просто рухнуть на первый попавшийся стул и хоть что-то съесть – впервые за целый день.
Закат уже потерял алую плотскую густоту, и теперь все окружающие образы – ресторанных террас, домов, людей – медленно растворялись в задумчивом оцепенении, пропитывали собой мягкие полупрозрачные сумерки. Даже молодая пиния в центре площади как будто слегка поникла, словно отдала остывающему закату все живые соки и погрузилась в свою внутреннюю дремотную мглу. За соседним столиком сидела молодая пара, оба неотрывно глядели в телефоны, машинально и почти синхронно вонзая пластмассовые вилки в пирожные. Чуть дальше – одинокий старичок медленно откусывал по маленькому кусочку от слойки с айвовым вареньем, от непроизнесенного, стертого из Сашиной памяти слова. Отрешенно и чуть печально смотрел в пространство. Девушка в водолазке и пляжных шортах снимала ложечкой пенку с капучино – рассеянная, мечтательная. Казалось, весь город как-то податливо, легко застыл в подступившем вечере. Все стало мягким, почти бесплотным.
И внезапно за Сашиной спиной раздалась музыка. Несколько протяжных минорных звуков влажно задрожали в вечернем воздухе и замерли. А затем незнакомая мелодия заструилась непрерывным свободным потоком, обжигающим, болезненным и одновременно прекрасным. Горячим ручьем одинокой мятежной крови. Саша обернулась и увидела, что в центре площади, возле пинии, стоит уличный скрипач. Бескровно-бледный, зыбкий, словно полупрозрачный. Слегка сутулый. Он будто появился из ниоткуда, сплелся из густеющих анимийских сумерек. Своей колдовской игрой он распиливал застывший дремотный вечер на живые, саднящие секунды. На пульсирующие отрезки какого-то нездешнего, потустороннего времени. Мощь его игры пронзала насквозь, вызывала глубоко в сердце восторг перед сквозившей в каждом пассаже небесной, совершенной красотой, а вместе с тем – дрожь перед чем-то неизбежным и непроизносимо страшным.
Впрочем, казалось, никто, кроме Саши, не слушал его, даже и не слышал. Молодые за соседним столиком по-прежнему увязали в смартфонах, юноша катал носком кроссовки скомканный фантик. Старичок, дожевав айвовую слойку, продолжал рассеянно смотреть куда-то перед собой, думать о своем; под морщинистой кожей подергивался острый кадык – в такт каким-то далеким, болезненным мыслям. Девушка со стаканчиком капучино встала и не оборачиваясь ушла, оставив на столе недоеденный салат и надкушенную слойку. Мимо скрипача безучастно проплыли оглушенные наушниками подростки; неуверенно проковыляла женщина на высоких шпильках, с ядовито-оранжевым чемоданом, гремящим колесиками по брусчатке. А он все играл – самозабвенно, ненасытно, как будто ожесточенно. Как будто отчаянно пытался донести до равнодушной публики свою одинокую, несомненно трагическую историю. Достучаться до бесстрастных сердец, вяло постукивающих в своих обособленных рутинных переживаниях.
Его лицо, размытое мягкими сумерками, казалось Саше не то чтобы знакомым, но точно уже виденным – хоть, возможно, и мельком. Чуть ссутуленный, тонкий – словно неплотный, сквозистый – образ о чем-то тревожно напоминал. Откликался в каком-то крошечном, ускользающем фрагменте памяти.
Но Саша решила не пытаться вспомнить, о чем именно говорит ей этот облик. Не следовать в глубь бессмысленного подспудного беспокойства. Положив на край прожженного стола свой скромный ужин, она впитывала в себя музыку. Льющиеся ноты то обрушивались на нее мощным потоком, точно прорвавшие дамбу воды; то вдруг расцветали бархатисто-нежной грустью, в которую хотелось завернуться, как в тонкую, невесомую вуаль. Саша сидела неподвижно, лишь время от времени отрывала взгляд от скрипача и машинально скользила глазами по скучающим лицам случайных людей вокруг; по недоеденной слойке, из сердцевины которой крошечным распустившимся бутоном вытекло повидло. Казалось – стоит сделать одно неосторожное движение, и чудесные, драгоценные звуки рассыплются мелкими осколками.
Скрипач закончил играть, когда сумерки уже сгустились и на столиках соседней ресторанной террасы загорелись свечки, заплавали живыми огоньками в бирюзовых стаканах. По площади потекли сочные запахи горячего теста, пряных трав, оливкового масла с чесноком. Постепенно начало сплетаться невидимое кружево из разноцветных нитей веселых, непринужденно-хмельных разговоров. Последняя нота повисла протяжным полувопросом и растаяла в безветренном вязком воздухе. Никто не зааплодировал и, кажется, даже не поднял глаз на затихшего музыканта, который тут же убрал инструмент в чехол и отправился прочь от глухой публики.
Проходя мимо Саши, он замедлил шаг. Окинул ее пристальным, почему-то очень скорбным взглядом. На его смуглом виске трепетно билась голубая жилка – как бы беззвучно продолжая остановившуюся в площадном воздухе музыку.
И тут Сашу будто лизнуло изнутри свистящим ледяным ветром: она увидела, что вместо правой руки у скрипача протез.
Перед глазами сразу же возникло худощавое невыразительное лицо Вики, вдруг показавшееся жутковатым; во внутренней тишине раздались тихие всплески ее робкого полупрозрачного голоса. Зимний вечер, квартира Виталика, странная, нелепая, неуместная книга.
Скрипач тем временем отвернулся и продолжил свой путь – в сторону отходящей от площади узкой улочки, темного проема между зданиями, из которого тянуло пронизывающим нездешним сквозняком. Туда, где все расплывалось в колеблющейся мгле, превращалось в мираж.
Саша медленно откинулась на хлипкую спинку пластикового стула. Нервно провела ладонью по виску, по еще чуть влажному соленому пучку волос. Надкушенный сэндвич грустно сох на краю столика. Есть больше не хотелось. Мысли – тоже как будто до сих пор пропитанные теплой соленой влагой – хаотично трепыхались. Всасывались куда-то в полутьму сознания, вырывались на секунду к ясности и вновь пропадали среди тумана. Полоскались в голове, словно вывешенное белье на морском бризе.
Тяжело зазвонили далекие церковные колокола. Густой басовитый гул поплыл сквозь сумерки, терзая сердце каким-то смутным тревожным вопросом. Казалось, что это вопрошающий гул души Анимии. А маленькая площадь вокруг по-прежнему невозмутимо журчала веселыми приглушенными разговорами, поблескивала плавающими свечками, угощала плотным жаром кухонных ароматов.
Почему-то Саше подумалось, что это случайное пересечение с одноруким скрипачом – зловещий знак. Либо предупреждение, своеобразный сигнал о том, что еще не поздно что-то исправить. Что нужно успеть сделать нечто важное. Возможно, самое важное в жизни. Но что именно – Саша не понимала.
13. VIP-турист
На тот момент самым важным для нее было найти работу. Пусть даже временную, не обязательно сразу работу мечты. Главное, хотя бы как-то закрепиться, хотя бы неглубоко врасти в благодатную почву Анимии – вжиться тонкими полупрозрачными нитями.
На следующее утро Саша проснулась рано. Позавтракала в сумрачном зале, где над белеными стенами тянулись темные потолочные балки – тяжелые, необработанные, дышащие слепой и грубой мощью. На нелепо длинном столе стояли два маленьких подноса с чашками, высокий кофейник с надколотым носиком, вазочка с порционными упаковками джема и одна-единственная плетеная корзинка с не хрустящими, явно размороженными булками. Завтрак длился недолго. Сидеть в этой сумрачной гулкой пустоте и жевать резиновый хлеб, запивая остывшим кофе, Саше не хотелось.