Екатерина Ру – Ожидание (страница 36)

От этого осознания на душе вдруг стало как-то гулко и сыро. Словно во влажном бетонном тоннеле, леденеющем от порывов ветра. Саша захлопнула книгу, пересела на подоконник. Долго вглядывалась в заоконное мерцание оживших фонарей, текущих вялым косым потоком. Да, ее жизнь действительно была возможна только здесь, в этой квартире, над глубоким, провалившимся в зимний вечер двором, напротив обморочно-серых, дремотных многоэтажек, непрерывно вспыхивающих окнами. Будто силящихся не уснуть окончательно, не рухнуть во сне на землю, придавив своей бетонной плотью ряды машин и беззащитную новогоднюю елку – до сих пор не убранную, несмотря на подступивший вплотную февраль.

В кармане толстовки ожил, требовательно завибрировал телефон. Словно бросился наперерез Сашиной стылой задумчивости.

Все-таки зря вы с Левкой не поехали с нами, писал Виталик. Сейчас бы пили с тобой глинтвейн у новогодней елочки. Тут до сих пор стоит наряженная.

А Левка мог бы поучаствовать в детских новогодних конкурсах и выиграть для меня брелок-фонарик.

Я бы сам поучаствовал, но мне аниматорша не разрешила(

Саша включила беззвучный режим и убрала телефон обратно в карман.

Мысль о непросьбе Слепому Художнику долго не отпускала. Кружила назойливой мошкарой вокруг застарелой, сладковато-подгнивающей тоски. Невидимым крошечным насекомым ползала где-то под кожей, быстро перебирая лапками; зудела непроизнесенными звуками запрещенного, гонимого из сознания названия города. Все время хотелось ее стряхнуть, дернуть плечом, коленом, повести лопатками. Но избавиться от этой подспудной раздражающей хандры было невозможно.

С приходом весны хандра усилилась, и бессонница стала тяжелой и мучительно белой. Больше не струилась невесомой ночной тишиной, а грузно переползала с люстры на штору, со шторы на ковер. Саша ворочалась в крахмальной белизне постели, смотрела в мутную белизну потолка. И даже сквозь влажный туманный полумрак под опущенными веками проступала прозрачная белизна все раньше и раньше приходящего утра. Отчаянно не хватало глубокой, распахнутой темноты, в которой можно было укрыться.

Радостная блаженная легкость неожиданно пришла в июне, на день рождения Левы – когда ему исполнилось два года. Была солнечная суббота. Саша испекла шоколадно-банановый торт, и из кухни все утро плыл упоительный теплый запах, густыми сладкими лентами непрерывно заплывал в комнаты. Леве подарили магнитный конструктор, мяч и пожарную машинку с выдвигающейся лестницей (Виталик хотел купить еще и набор детских пистолетов с мягкими пулями, чтобы устраивать поединки, но Саша «занудно» заявила, что не хочет приучать сына даже к игрушечной агрессии). Подарки Лева принял сдержанно, без восторга, как будто с прохладным высокомерием, и через пять минут отложил в сторону, в очередной раз взяв в руки сочащийся яркими красками, бодро пиликающий планшет, который ему накануне прислала Кристина.

После полудня все втроем сходили в недавно открывшийся мини-океанариум, поели пиццы и приторного ягодного сорбета в тушинской «Мороженице». А потом долго гуляли по Центральному парку – до тех пор пока солнце горячей тяжелой каплей не начало скатываться к горизонту, вытягивая тени. Парковый июнь казался пряным, густым, но при этом ненавязчивым, словно нежно-спелым. Медленно таял во рту, оставляя бархатистое послевкусие. Деревья переливались всевозможными оттенками зеленого и сливались наверху в головокружительной сверкающей синеве. Плавали в небе расслабленными, бестревожными верхушками, будто лаская ближние небесные слои. Их плотная листва впитала ровное предвечернее сияние, и время от времени казалось, что именно она, а не солнце, освещает все вокруг – матовым, тонким, точно неземным светом.

– Мама, мама, ата! – кричал Лева, показывая на палатку с попкорном и сахарной ватой. – Ата озовая!

– Ну уж нет, – ответил за Сашу Виталик. – Слишком много сладкого на единицу времени. Твоим зубам и печени все равно, что у тебя сегодня праздник.

– Ата озовая! – упрямо звучало в ответ, но уже, казалось, не столько как просьба, сколько как простая констатация факта продажи розовой ваты.

Неспешно шагая сквозь этот мягко подсвеченный, чуть прищуренный, но все еще живой июньский день, держа за руку Виталика и окликая Леву, убегающего слишком далеко вперед, Саша с изумлением подумала, что проходящие мимо люди, скорее всего, принимают их за обычную среднестатистическую семью – продуманную, спланированную заранее. Желанную. Не собранную внезапно в тугую охапку, не соединенную незрячей волей странного дикого недоразумения, а построенную осмысленно и постепенно. Как будто они – вовсе не три чужих друг другу человека, не три потерянные, разрозненные капли, которые смешались, стекли в один ручеек от случайного наклона поверхности. Как будто три капли их судеб всегда тянулись друг к другу, стремились стать одним целым, избегали слияния со встречными водами. В какой-то момент наконец соединились, нашлись в огромном неприютном мире. И вот теперь – три родных человека идут по субботнему летнему парку, как мечтали из своего бывшего одиночества. Их взаимные крепкие чувства сложились в просторную, по-июньски светлую жизнь, нагретую до ласковой умиротворенности.

Это внезапное предположение отозвалось где-то в животе острой саднящей щекоткой, и Саша на секунду даже сама поверила, что так оно и есть на самом деле. Что они действительно обыкновенная, логичная, скрепленная изначальной любовью семья.

Виталик что-то громко говорил вдогонку Леве – нарочито строгим и немного смешным тоном; указывал, на какую аллею нужно сворачивать. И глядя на него, Саша вдруг почувствовала в груди необъяснимый взмыв безмятежного жаркого счастья. Ее сердце взмывало высоко и беззащитно, с беспричинным ликованием, как когда-то в детстве, в ожидании очередного поезда, на платформе, залитой слепящими солнечными потоками. Взмывало и тут же ныряло – в теплую душистую глубину. Саша не могла растолковать себе эту невесомую ныряющую радость. Не могла понять, почему вдруг тушинский Центральный парк (а заодно и весь протянувшийся за ним мир) предстал перед ней обновленным, праздничным, начищенным до сверкающей прозрачности. Саше казалось, что она почти парит, почти не касается асфальта; что еще чуть-чуть, и внутренний воздушный шар унесет ее к небу. Непонятная, непривычная теплая легкость текла под кожей, ласкала изнутри. Словно растопленный концентрат блаженной тихой истомы.

Уже дома, поздним вечером, когда Лева уснул, а заоконный город почти затих и налился медлительной темнотой, Виталик неожиданно сказал – задумчивым отяжелевшим голосом:

– Ты знаешь, Санек, я вообще, когда предложил тебе жить вместе, на самом деле не знал, как все будет с Левой.

– В смысле? Что именно не знал? – спросила Саша, убирая в холодильник остатки торта.

– Ну то есть не был уверен, что отцовство – это прямо мое. Просто мне хотелось, чтобы у моего сына был отец. Вот у меня отца никогда не было, и мне его очень не хватало, если честно. У всех моих школьных друзей отцы были. Их отвозили на всякие секции, в бассейн, с ними ходили в походы, катались на лыжах, не знаю там, на роликах, а я таких радостей был лишен. От этого часто становилось фигово, я думал: почему мир так несправедливо устроен, почему меня обделили, и все в таком духе. И когда я узнал, что у меня есть сын, мне захотелось, чтобы ему было хорошо. Чтобы у него таких грустных мыслей не было. Но я не знал, каково мне самому будет в роли отца.

– А теперь?

– А теперь получается, что мне самому тоже хорошо оттого, что у меня есть Левка.

Саша захлопнула холодильник, распрямилась, посмотрела Виталику в глаза. Вдруг ясно увидела, что в их свежей весенней зелени распустилось что-то глубинное, зрелое, прочное. Что-то совершенно новое, несвойственное им ранее. И в этот момент Саша наконец поняла, что ее воздушная теплая радость подспудно связана именно с этой вдумчивой серьезностью, проступившей в глазах Виталика.

В ту ночь она уснула с безмятежным невесомым спокойствием. Видела во сне парковое небо, набухающее яркой синевой; затем изгибы незнакомых солнечных улиц, маковый пунцовый луг, сквозящий на ветру; горячий город, сомкнувшийся вокруг белым камнем. Видела вечерние огни домов, пульсирующие на склоне далекого холма ажурной охристой сеткой. Ряды лодок, покачивающихся в темноте, возле деревянного настила прибрежного бара. Все казалось очень мягким, текущим, расплывчатым, будто в бесконечно настраиваемом объективе.

А потом вдруг сон переломился, и Саше стало сниться, что она стоит на тушинском вокзале с Левой на руках. Ее поезд отходил через несколько минут, но уехать она не могла – из-за внезапно появившегося ребенка. Ее ребенка. Внутри Саши разливалось густое отчаяние – вязкое, тянущее в себя, словно бездонный илистый слой. По лицу горячо текли слезы, где-то около сердца трепыхался плотный сгусток почти физической, безысходной боли. Громкоговорящий робот непрерывно объявлял об отправлении поездов. О начале чьих-то чужих путей навстречу новому, будоражащему. Его голос безустанно метался где-то далеко, будто под высоким церковным куполом, отражаясь многогранным эхом. И в каждой паузе между его неживыми словами Сашина боль разрасталась и набухала. Уже не получалось ровно дышать: воздух царапал горло, проталкивался с трудом, точно шершавыми песочными комками.