Екатерина Ру – Ожидание (страница 33)

Полина небрежно пожала плечами, выдохнула дым.

– Странная реакция. Я разве что-то не то сказала? Нечто не соответствующее действительности?

– Поль, ну хватит, ну ты чего, – внезапно притихшим голосом сказала Настена.

– Да, мы и правда засиделись, – произнес Костя, грузно поднимаясь со стула и с неловкой поспешностью вытирая руки о джинсы.

Саша молчала, по-прежнему сжимая салфетку и неотрывно глядя в красноватые, уже до краев наполненные внутренним ядовитым огнем глаза.

– Александра, ты правда нас прогоняешь? – с наигранным удивлением спросила Полина и повернулась к Виталику. – А ты, Виталюня, чего молчишь? Позволяешь ей командовать в твоем доме? Ну вот, видите, а я про что.

Виталик состроил страдальческую гримасу и притворно захлюпал носом.

– Ребят, ну чего вы, нормально же сидели. Давайте не будем тявкаться и все портить. Не надо никуда бежать, на метро вы все равно опоздали, да и в любом случае метро в нашем Тушаке нет и не предвидится. Сидите спокойно, сейчас еще чай будет, может, даже с мармеладками и вишневыми пирожками.

– Нет, правда, мы пойдем, – твердо сказала Настена. – Спасибо за вечер, за ужин, все было очень вкусно, а рыбный салат вообще божественный. Славик, шевелись, поднимайся, вызывай машину.

И пока безропотный Слава открывал приложение для заказа такси, а Виталик вяло пытался протестовать, все медленно, как будто задумчиво, двинулись в сторону прихожей. Полина встала последней, бросила окурок в стакан с недопитым виски.

– Боже, Виталюня, какая же все-таки у тебя ревнивая сожительница… – протянула она напоследок, накидывая на плечо цепочку клатча.

Когда гости ушли, Виталик вновь разразился напускными страданиями.

– Санек, ну чего ты в самом деле… – пробубнил он жалобным, словно усохшим, скукоженным голосом. – Зачем так заводиться? Полина – ну, она такая, такой у нее характер. Любит провоцировать, что поделать. А так – человек-то она хороший. Ну, сказала она там что-то не то, и ладно. А ты усмехнись и выпей еще вискаря. Ну или морса, раз тебе вискарь сейчас нельзя. Но на фиг было так бурно реагировать? Как мы теперь вдвоем столько вишневых пирожков съедим?

Саша не отвечала, молча убирала тарелки, протирала сырой прокисшей тряпкой стол, оставляя блестящие, жирные, медленно подсыхающие разводы. Точно размазывая по столу густую обиду. Да и что она могла ответить? Просто при словах о коварно скрытой от Виталика беременности ее сердце как будто расширилось резким горячим рывком, и разлившееся внутри мутно-красное негодование прорвалось наружу, вот и все.

– Знаешь, раз ты виновата, что все свалили, сама и ешь. По-моему, вполне справедливо. А я после сегодняшнего ужина сажусь на диету.

Таксложившаяся жизнь продолжила свое безразличное скользящее движение и после неудачных встреч с окружением Виталика. Дни все так же перекатывались плавными, едва уловимыми волнами, почти заглушали своим мягким монотонным шорохом болезненную память о жизни до. Уже как будто истончившиеся воспоминания, которые, впрочем, до сих пор иногда жалостно скреблись, ворошили несбывшееся – где-то бесконечно глубоко в сердце. Ночи в основном протекали в прозрачной бессонной ясности. Лежа рядом со спящим Виталиком, посреди комнаты, провалившейся в зыбкую утешительно-знакомую тишину, Саша старалась думать, что приготовить завтра на обед и где лучше купить новый смеситель для раковины. Старалась гнать от себя мысль о том, что где-то за гранью таксложившейся жизни, в туманной мякоти параллельного мира, она сейчас неспешно (времени до прибытия поезда еще много) идет в сторону охристо-терракотового вокзала; останавливается, слушая, как вздыхает и лениво ворочается совсем близкое море. Эта мысль опасно поскрипывала, как старая расшатанная табуретка, на которой нельзя было сидеть, которую нужно было незамедлительно отставить в сторону.

У Левы начали прорезаться зубы, и он стал до крови прикусывать Саше грудь. Остро впиваться в ее молочную плоть, выпуская из сосков ярко-алое струящееся тепло. И вместе с пронзительной жгучей болью эти укусы приносили странное мимолетное облегчение. Саше чудилось, что неясная, невыносимо тяжелая жидкость, скопившаяся в организме после родов – шумящая в ушах, разрывающая изнутри, – находит выход и жадно сочится вместе с кровью во внешний мир, постепенно оставляя ее тело в покое. Проливается горячей алостью, пахнущей нагретым железом. Возможно, железом внутренних невидимых решеток, внезапно распахнувшихся настежь. Саше нравилось смотреть, как из поврежденной, разомкнутой плоти течет что-то беспрерывное, долгое. Вроде бы неиссякаемое, но все-таки, безусловно, конечное. Эту конечность было особенно приятно осознавать. Как будто через ранку на груди могла вылиться вся Сашина тяжесть, вся ее кровь, все витальные соки. До последней капли. Как будто Саша могла целиком опустошиться, вытечь из собственного тела, превратиться в скорлупу со скудными, мгновенно усыхающими остатками мякоти. И вспыхнув болеутоляющей пустотой, полностью обнулившись, начать какую-то новую, неведомую форму существования. Превратиться во что-то бестелесное и неуязвимое. Но очень быстро смесь крови и внутренней тяжести останавливалась. Рана застывала, не выпускала больше из себя свежую сочащуюся красноту. И Саша оставалась наедине с настойчивой тягучей болью. Внутри возникала пустота, но не спасительная, не приносящая облегчения, а обжигающе-горячая, пульсирующая, словно нарыв. Мучительно знакомая.

В десять месяцев Лева начал самостоятельно вставать и пытаться делать первые неловкие шаги – с Сашиной бдительной поддержкой. Маленький, нескладный, тонкий, словно вылепленный из пластилина. Чуть примятый пластилиновый человечек с наспех воткнутыми ножками-спичками. Любознательный, очень активный, временами забавный. По-прежнему нелюбимый. Саша так и не могла заставить себя полюбить своего сына, налиться изнутри глубокой, обезболивающей теплотой материнского чувства. Много раз она отчаянно пыталась вызвать в себе эту любовь, пыталась представить, как еще не существующий, кружащий у края небытия Лева выбрал ее своей мамой, своей проводницей в яркую, полнокровную, освещенную солнцем жизнь. И через нее, через Сашу, он из полупрозрачной сущности превратился в живого и теплого человека, вырвался из студенистой черноты, которая, слегка колыхнувшись, сомкнулась за его спиной. Внутри Саши он сотворился: уплотнившись, стал полноценным организмом, проводящим быстрые, неустанные жизненные соки. И вот теперь, осуществленный, воплотившийся в действительность, он сидел прямо перед ней. Вставал, пытался идти, пытался быть самостоятельным. Безостановочно падал. И, конечно, невозможно было не ощущать хрупкости его материи, беспомощного сгустка простодушного, доверчивого тепла. Уязвимости оголенной душевной сердцевины. Невозможно было и не видеть его внешнего сходства с Сашей, удивительной общности черт лица, идентичности линий, которая становилась с каждой неделей все более явной, неоспоримой, точно все громче кричала о кровном, нерасторжимом единстве. Но любовь от этого не возникала.

Еще Саша думала о тех женщинах, которые мечтают, чтобы в их жизни появился такой вот Лева, но никак не могут забрать его из небытийной стылой темноты. Которым приходится топить в себе нерастраченное тепло материнства. Думала об их отчаянии, о болезненном и бесплодном сосредоточении материнского инстинкта, подступившего к ним вплотную. Об их надломившихся от безысходности телах, медленно осыпающихся внутри безжизненной мелкой крошкой. И о неизбывной, каждодневной, вяло текущей надежде, по тинистому дну которой они устало и упорно бредут. Но, помимо сочувствия к несчастным, лишенным естественной радости женщинам, в Сашином сердце от этих мыслей ничего не просыпалось: Лева не становился для нее милее, теплее, драгоценнее; не делался ближе. Страдания далеких абстрактных нематерей не превращали его в объект Сашиной трепетной нежности. Он по-прежнему оставался чужим ребенком, по какой-то нелепой случайности оказавшимся однокровным. Лева был самым обыкновенным, ничем не выделяющимся малышом, за которым полагалось ухаживать, которому нужно было менять пеленки, подносить ко рту ложку с кабачковым пюре, поправлять сползающую набок шапочку, закрывая от тушинского мороза нежную ушную раковину.

Лишь изредка Саша вдруг начинала чувствовать к сыну нечто вроде обжигающей острой жалости, чем-то похожей на любовь. И в те минуты она изо всех сил старалась вжать это чувство глубоко в сердце, навсегда его там закрепить. Но остро пульсирующая сострадательная теплота слишком быстро ускользала, уносилась потоком вторичных ощущений, и выловить ее было невозможно. Какое-то время Саша еще упрямо тянулась к этой жалости, к ее стремительно исчезающему, призрачному следу. Склонялась над ней всей своей сущностью – словно над оброненной в воду вещью, которую все никак не удавалось подцепить. А затем живая теплота жалости рассеивалась окончательно, и на сердце вновь становилось гулко и неприкаянно.

Время от времени Саше казалось, будто Лева понимает, что лишен материнской любви. В какие-то моменты он вдруг замирал, начинал пристально на нее смотреть, и его глаза становились не по-детски серьезными, остро сосредоточенными. Словно он пытался понять, разглядеть в холодном мамином лице – почему, за что. Словно уже предчувствовал сквозной, леденяще-мятный ужас под ложечкой от осознания того, что рано или поздно мама покинет его, повернется к нему спиной и будет медленно уплывать в белесом предрассветном тумане. Станет совсем крошечной, далекой, а затем и вовсе невидимой, несуществующей. И растекаясь бессильными слезами, Саша думала, что на самом деле вовсе не ее, а Левины затаенные слезы горячо скользят по щекам.