Екатерина Ру – Ожидание (страница 28)

Холод как будто исчез, Саше казалось, что ветер свободно проходит сквозь нее, не окатывая ознобом. Словно ее тело вдруг резко истончилось и слилось с остывающим осенним пространством. Саша медленно улыбнулась, чувствуя обволакивающее неземное спокойствие.

Да, она непременно позвонит во Frux-Travel. Торопиться не стоит: сегодня лучше продумать, какими именно словами рассказать им о случившемся, чтобы они поверили, не посчитали ее нелепой обманщицей или сумасшедшей. А завтра она сделает новый шаг на пути к своей отдалившейся мечте. Отдалившейся – не значит безвозвратно упущенной.

С этими мыслями Саша вернулась домой. Весь оставшийся день ее наполняла ровная уверенная радость. Мама смотрела на нее с подозрением, недоуменно вглядывалась в ее резко посвежевшее лицо. Но спрашивать ничего не стала.

Уложив Леву спать, Саша села у окна, распустила струящуюся медь волос по спинке кресла. С наслаждением прикрыла глаза, готовясь обдумывать завтрашнюю телефонную речь. Слова уже начали вырисовываться в голове, но были пока влажными и рыхлыми, не вполне убедительными. Нужно было укрепить их, выстроить прочные и ясные оправдания и аргументы.

Однако едва она растворилась в уединении под опущенными веками, в теплой темноте, мерцающей тонким молочным серебром, раздался звонок в дверь. Три настойчивые секунды ввинчивался в сознание, вгрызался в мягкие расслабленные чувства. Саша тут же выпрямилась, удивленно нахмурилась, пытаясь сообразить, кто это. Кто мог явиться в такой поздний час. Из коридора послышалось недовольное шарканье маминых тапок. Затем, после паузы, сочно щелкнул замок и медленно, протяжно заскрипела дверь. Вслушиваясь в эти звуки, Саша неподвижно сидела. Напряженно водила взглядом по неровностям платяного шкафа, по легком зазору между дверцами.

– К тебе тут пришли, – внезапно и громко сказала мама.

9. Нежданный гость

Саша часто спрашивала себя: сделала бы она аборт, если бы знала о беременности? И каждый раз отвечала себе, что не сделала бы. Приняла бы от врача извещение о скором прибытии в свою жизнь нового человека и стала бы ждать.

Кристина, как и Лева, не входила в ее планы, не приглашалась из небытия. И родившись, загородила своим крохотным беспомощным телом путь к негромкой мечте. Но к Кристине Саша была готова. Она ждала свою дочь почти девять месяцев, ощущала внутри себя. Представляла ее будущие черты, мысленно вслушивалась в ее будущий голос. От этого ожидания у нее на животе остались длинные пурпурные рубцы растяжек, запавшие волнистые полосы – точно тропинки, по которым она медленно шла за дочерью на ту сторону жизни. Саша четко помнила роды – момент, когда она уже практически была на той стороне, когда протянула дочери руку и вывела ее из зыбкого потустороннего мира на здешний свет, в привычную здешнюю реальность. Помнила, как худая жилистая акушерка перереза́ла пуповину – словно отрубала Кристине обратный путь в небытие. Словно ставила жирную кровянистую точку в девятимесячном Сашином ожидании.

Это ожидание помогло Саше принять дочь в свою замкнутую, тянущуюся к утопии и совсем не расположенную к материнству жизнь. Найти для нее место в сердце, немного подвинуть внутри себя анимийскую мечту.

Иногда Саша вспоминала, как спустя две недели после папиной смерти к маме пришла ее приятельница тетя Валя. Они с мамой долго-долго разговаривали на кухне под тихое, будто деликатно-сдержанное перед случившимся горем радио; медленно пили красное вино из граненых стопок. Саша сидела рядом, ковыряла вилкой вчерашнюю котлету. Сквозь неплотно закрытую форточку тонко свистел сквозняк, отзывался в голове щемящей осенней пустотой. Котлета разваливалась, казалась нескончаемой и безжизненно серой. Словно рыхлая холодная земля. Серыми были и мамино шерстяное платье, и мамино лицо, и заоконный октябрьский Тушинск. И только ярко, жизнелюбиво, невозмутимо бодро краснело вино.

– Ларочка, ну… ведь ты же понимала, что он… ну, приговорен, – прерывистым, рубленым полушепотом говорила тетя Валя. У нее было печальное и как будто хрупкое, легкоранимое выражение лица. Как будто она готова была в любую секунду растечься бессильными слезами. Хотя Сашиного папу она знала очень мало и вряд ли глубоко переживала его смерть.

– Ты знаешь, Валюш, да, это так, все было заранее ясно, – бесцветно отвечала мама. – Но только вот легче от этого не стало. К такому нельзя быть готовым, понимаешь? Для меня это был такой же шок, как если бы он, например, попал под машину или свалился с высоты.

С этим маминым утверждением Саша была категорически не согласна. К такому, как и к любому другому событию, вполне можно быть готовым, если настроить на него сердце. Если дать ожиданию неизбежного медленно созревать внутри себя. Об этом Саша могла говорить с уверенностью, ведь сама она была готова к папиной смерти и пережила момент расставания без оглушительной, пронзительно острой боли. Лишь спустя несколько дней после похорон в Сашиной груди стала иногда возникать тоска по папе – даже не тоска, а тень тоски. Легкая, спокойная, не саднящая – она ласково притрагивалась к сердцу и тут же бесследно ускользала.

А вот непредвиденные события Саша переносила тяжело. Неизменно теряла внутреннее равновесие, лишалась на долгие беспомощные дни душевного стержня. Ей казалось, будто чьи-то разъяренные руки внезапно комкают мир вокруг – словно ненужную газету – и бросают на прихоть ветра. Когда за полгода до Сашиного окончания школы в автобусной аварии погиб ее учитель географии, она проболела почти три недели. Все это время сидела у окна в мучительных объятиях жара, глядя, как летит по снежному ветру скомканный проспект Кирова. Слушала неразборчивый, горячий и влажный шепот кого-то огромного и неведомого. Страшного в своей непредсказуемой ярости. На проспекте загорались окна, вечерние дома вспыхивали красным, синим, оранжевым, словно широко открывали глаза, пытаясь пробудиться от кошмара. И люди внутри них – мелькающие в абажурном свете, сидящие у экранов, достающие миски из холодильников – казались такими крохотными, такими слабыми перед наплывшей непостижимой темнотой, в которой скрывался этот кто-то – неизмеримый, страшный и своевольный.

Даже мелочи – внезапные, неожидаемые – наполняли Сашу обжигающим густым смятением. Замедляли внутри нее размеренный поток жизни. Как-то раз, еще до папиной болезни, на вокзал пришел непредвиденный, ошибочный поезд, никак не отраженный в привычном расписании. Маленькая Саша растерянно смотрела, как люди выходят из вагонов, и от замешательства ни одному из них не смогла придумать ни судьбу, ни причину приезда в Тушинск. Пространство вокруг нее как будто скрутилось, завязалось на горле удушливым узлом. И лишь спустя полчаса, после встречи двух привычных, каждодневных поездов, Саша почувствовала, как узел постепенно развязывается и пространство вновь обретает ласковую предсказуемость.

Такую же тесную жгучую растерянность вызывали у нее с детства и неожиданные родительские гости. Те, что заявлялись без приглашения, без предварительного звонка. Просто «проходили мимо» и решали зайти. Бесцеремонно врывались в тихое, штилевое пространство квартиры, наполняя его своим бурлящим присутствием. Размашистыми жестами, внезапными резкими голосами – словно мутными брызгами. Неизменно расспрашивали Сашу об успехах в учебе, вырывали ее из безмятежной прозрачной глади распланированного дня.

И вот теперь новый неожиданный гость – на этот раз Сашин – стоял на кухне. Той самой, где когда-то мама пила с тетей Валей вино и говорила о невозможности подготовить сердце к надвигающемуся горю. Теперь же мама смотрела в своей комнате крикливое вечернее ток-шоу. А Саша стояла напротив гостя, прислонившись спиной к холодильнику, напряженно скрестив на груди руки.

– Посмотреть-то можно на него? – своим обычным, беззаботно легким голосом спросил Виталик. Совсем не изменившийся за последний год.

– Сейчас нельзя. Он спит.

– А, ясно. Ну ладно. Пусть спит тогда.

На несколько долгих секунд кухня застыла в молчании – тонком, хрупком, совсем ненадежном, будто неловко подвешенный елочный шар. Саша смотрела на стол, потерянно скользила взглядом по розово-серым клеточкам скатерти, маминой кружке с недопитым чаем, заржавевшей половинке яблока на блюдце, мертвой перевернутой мухе. По оставленному мамой помидору – надрезанному и присоленному как раз в месте разреза, в свежей водянистой ране.

– Я вообще, если честно, когда получил то сообщение, сначала подумал, что ты напилась и решила так странно прикольнуться, – продолжил Виталик.

– Ну да. Это в моем стиле.

– Не, ну а что я должен был подумать? Больше ты ничего не писала. Я решил, что это была такая оригинальная шутка, и забыл. А вчера мне позвонила твоя подруга София. Сказала, что это все правда и что мне нужно самому к тебе пойти и во всем убедиться.

– Понятно. Значит, это она тебя надоумила.

– Не, ну она просила тебе не говорить. Поэтому если что – я тебе про ее звонок не рассказывал. А вообще она правильно сделала. Я ведь собирался через месяц отчаливать отсюда. Меня друг зовет в Шанхай работать. Я уж и визу почти сделал. И квартирку в интернете присмотрел, с видом на всемирный финансовый центр, представляешь? Правда, она мне не то чтобы по карману, ну да ладно. Я даже китайский начал учить. Осилил двенадцать иероглифов. Это, конечно, не так много, но ничего, я бы по приезде вмиг научился и читать, и писать. Вот как только бы окунулся в языковую среду. Я парень способный, у меня в школе по английскому твердая четверка была, а в седьмом классе даже пятерка. В общем, к чему это я. К тому, что собирался уезжать – скоро, далеко и надолго. А тут такой сюрприз…