Екатерина Рождественская – Птичий рынок (страница 18)
Когда дети Кирилова принесли новый улов недодушенных лягушек, Стойка объявила, что най-белые птицы на днях попросились на волю и улетели в поля. То же она рассказала прилетевшему из Варны краснощекому и взволнованному орнитологу. Он расстроился, попричитал, что не смог приехать раньше, так как был на конференции в Америке. Говорили, он ушел искать най-белых а истов в поля, напился там и долго ходил потом по улицам Кирилова, заставляя местных собак задыхаться от лая.
Беженцы остановились у Стойки не как дети или внуки, а скорее как дети хороших знакомых или дальней родни, которые сняли у тетки жилье на лето. Они проводили больший кусок дня в своей комнате, но выходили оттуда, чтобы готовить и убирать доступную им часть дома, снова вдвоем, как одно целое. Бывало, когда Стойка возвращалась с почты, ее ждал обед, вкусный и странный – из ее же продуктов, но совсем незнакомых сочетаний блюда. Никто не готовил Стойке обеды с ее детства. Животные – все до одного – после превращения беженцев-птиц в беженцев-людей успокоились, вернулись к своей обычной животной жизни. А Стойка, как заметили жители Кирилова, сильно помолодела, вспомнила свое детское выражение лица и снова принялась носить его.
Ужины Стойка готовила сама и стучала беженцам в дверь. Они иногда отказывались. Девушку часто тошнило, она забрала с собой в комнату старый треснутый таз (с разрешения), Стойка – вдова врача – догадывалась, что та беременна. Когда хозяйка и гости ужинали вместе, они жевали спокойно и молча. Стойка и беженцы всё равно не понимали друг друга, всё самое важное они у ж е обсудили, кроме того, какой сделать следующий шаг.
Беженцы не знали, как бежать дальше, в Софию, и теперь часто ссорились. Перья на их коже совсем исчезли, превратиться снова в птиц никак не получалось. Стойка слышала их споры за стеной на неизвестном языке, видела их мающиеся лица. Особенно мучилась девушка, которая, несмотря на ожидание ребенка, рвалась в открытый, как опасная рана, мир. Денег, документов, транс п орта у них не водилось. Девушка совсем загрустила, редко разговаривала и выходила из комнаты. Стойка думала. Жалела, что так и не купила автомобиль и не выучилась управлять им. Она могла бы снять денег со счета в Елхове, заплатить какому-нибудь местному человеку с машиной, чтобы он отвез гостей-детей в Софию, но боялась и того, что гостей ее бросят где-нибудь по дороге, и того, что из-за беженцев, в случае облавы, сам перевозчик попадет в тюрьму.
В день, когда гость, улыбаясь, вручил Стойке ортопедические стельки, смастеренные тут же – в ее доме, из подручных материалов, аккуратно изогнутые, взлетающие над поверхностью земли под нужным углом (он-то увидел, что у нее не плоскостопие, как она всегда считала, а излишне высокий подъем), она решила, что этой молодости может помочь только другая молодость. Стойка позвонила сыну, самому веселому человеку Кирилова, и попросила приехать и высвободить себе день-второй, чтобы помочь матери по хозяйству. Ведь это – она решила – как раз его профессия, перемещать людей в пространстве и делать их таким образом счастливей.
Стефан удивился: мать всегда относилась к нему как к подсолнуху с переполненной семечками башкой – никогда прежде она не просила его сделать какое-либо усилие, чтобы он не растряс, не опустошил себя. Следующим утром Стойка повесила на почте объявление, что уехала в Елхов по делам, и действительно поехала в Елхов на маршрутке, сняла там в банкомате деньги, благополучно вернулась с ними домой – ее подвезли русские соседи. Стойка попросила гостей собираться и объявила, что они едут в Софию. Гости забегали, запорхали по дому, а потом успокоились, уселись в комнате на топчане ждать, осознав, что собирать им нечего.
Стойка переживала за сына, заранее жалела, что втягивает его в эту историю, но вместе с тем в ней звенело, ворочалось материнское крепостничество, по которому – сын ее, значит, она может рисковать и им тоже ради хорошего дела и ему только может довериться. Стефан как продолжение Стойки, просто другое ее тело, более молодое, умеющее водить. Стефан приехал на новой машине по-прежнему веселый, почему-то сильно располневший и от этого напоминающий отца. Гости сидели в своей комнате на несуществующих чемоданах. Стойка напоила сына кофе и рассказала ему всю историю – от най-белых аистов до беженцев-почти-детей в соседней комнате, озвучив в том числе главную его, Стефана, задачу – довезти гостей до Софии. Стефан задумался, сходил, заглянул в птичью комнату – беженцы радостно вскочили с топчана, приветливо закивали ему, сыну Стойки. Тот закрыл дверь и сказал матери, что сейчас позвонит приятелю в Софию, узнает, сможет ли тот приютить ее гостей на первое время. Стойка полетела делать бутерброды, заваривать в термос кофе. Стефан разговаривал во дворе по телефону. Лойла упиралась в него взглядом. Потом он вернулся в дом, попросил, не улыбаясь, еще кофе, сказал, что ждет, когда друг перезвонит, чтоб понимать точно. Девушка-бывший-аист подошла к окошку а-четыре и отодвинула загородку. Посреди двора стояла Лойла неподвижно на грязно-белом столе и смотрела прямо, то ли перед собой, то ли на беженку в окошке. Той стало дурно, она отошла от окна и села на топчан. Муж поднес ей красный треснутый таз. Хрипло залаял Себастьян.
Два офицера миграционной полиции, разморенные майским солнцем, укачанные колыбелью деревенских дорог, просто зашли в комнату бывших аистов, лениво надели на тех, онемевших, безъязыких, наручники и посадили в фургон с эмблемой. Стойка пыталась спорить и рассказывать, но ее никто не слушал. Стефан объяснил за нее, что эти люди забрались в дом и воспользовались добротой-и-най-наивностью его матери. Размягченные полицейские кивнули, но всё же в уме решили заехать еще. После того как Лойла проблеяла вслед фургону с бывшими-аистами, Стефан стал учить Стойку, тоже немую, безъязыкую, что-это-совсем-не-туристы-не-потерявшиеся-дети-а-совсем-чужие-люди-хорошо-что-мы-их-не-пускаем-вон-посмотри-русские-их-совсем-не-пускают-не-оттого-что-у-них-нет-денег-вон-сколько-они-тратят-и-в-бургасе-и-в-несебре-и-слынчев-бряге-а-вон-британцы-едут-жить-к-нам-потому-что-у-себя-они-уже-задыхаются-от-этих-не-даром-решили-отделиться-от-европы-потому-что-им-тоже-надоели-эти-лезут-и-лезут-это-просто-это-же-я-волнуюсь-за-тебя-а-чтобы-могло-случиться-а?
Впервые в жизни он учил и отчитывал Стойку так же, как делал это всегда муж Илия, учил как ребенка, как младшее, неразумное существо. А когда Стефан закончил, то растянулся своей ласковой, интересной улыбкой. Стойка подумала, как сильно он проступает, Илия, выцветание наоборот, настоящий Вспомен.
Фургон подъехал к зданию миграционной полиции в Ямболе, заново застывшие из мягкого, принявшие форму полицейские открыли дверцу-вторую, сказали выходить, и вместо беженцев из казенной темноты выпорхнули най-большие и най-белые аисты и взвились над городом. Люди говорили потом, что встречали таких под Ямболом, вдвоем или даже вчетвером – с двумя птенцами. Но это могли быть другие очень большие и очень белые аисты.
В Кирилове недолго обсуждали историю с беженцами, никто точно не понял, были они или нет. Стойка ничего не рассказывала, на расспросы пожимала плечами. Она стала моложе по отношению к себе прежней и старше по сравнению с собой недавней, будто выросла из детского в девичье состояние. Историю забыли. С сыном Стойка теперь общалась вежливо, формально улыбаясь в телефон. Он боялся приезжать, понял, что-то хрустнуло, надломилось, но спрашивал, не нужно ли помочь-появиться, мать уверяла, что нет. На днях Стефан позвонил и сказал, что женится на коллеге из турфирмы и что она беременна, а для церемонии они полетят куда-нибудь на юг, скорее всего в Доминикану, для них – сотрудников – всегда есть хорошие путевки. Стойка обрадовалась, поздравила молодых. Она надела стоптанные свои ботинки с подарком – ортопедическими стельками, в которых она теперь могла дойти хоть до Елхова, и отправилась на склон к виноградникам, где нашла аистов в марте.
Здесь было и есть немыслимо красиво. Горы лежали и лежат на мягком диване горизонта под нежным небом. Разноцветные поля половицами украшали и украшают широкую долину. Виноградники расчесывали и расчесывают холмы сиреневыми, изумрудными и янтарными проборами. И подсолнухи, их армия, их нация желтоголовых умниц, храбрых героев с маленькими черными мыслями, внутри всегда оказывающимися белыми, кивали и наступали, кивают и наступают с разных сторон, делая Фракию одной огромной масляной картиной. А сверху подливало и подливает жира и золота местное крупное солнце.
Стойка решила, что ничего тут не изменилось с ее детства, несмотря на время и смену одного Союза на другой. Илия приехал сюда по распределению из Варны, а она родилась в Кирилове и всегда жила здесь. Подул ветер и принялся бодать ее в спину. Стойка расставила руки, стала махать, сначала медленно и редко, как аист, а потом чаще, как чайка, и, наконец, часто-часто, как ласточка. От усердия ее волосы выбрались из-под заколки, штаны доползли до икр, от рубашки с треском отвалилась пуговицы. Ветер гнал воздух, помогая ей. Стойка закрыла глаза, застыла с раскинутыми руками, наклонилась вперед, взмахнула еще раз и не полетела.