Екатерина Рождественская – Подарок из страны специй (страница 6)

Понятно, что не о такой работе после института Катя мечтала. Мечты уводили ее в живую активную работу с людьми, с многочисленными делегациями, с поездками, пусть даже по родной, но такой необъятной стране, а то и с командировками в какую-нибудь очень дружественную и очень социалистическую. Но пока поездки ограничивались лишь правым берегом Москвы-реки. Да и все было сначала достаточно необычно и вполне мило – неизведанный для нее Замоскворецкий район, старые низкие купеческие домики, ладненькие церквушки, радующие красотой и душевностью, гремящие трамваи и палисаднички с полевыми цветами. Высоченные разноцветные мальвы, знакомые еще с детства космеи, низкие душные бархатцы, календулы и настурции зазывали своим ароматом в тихие дворики, а нередко отвоевывали себе место и на улице. Москва здесь была уютной и очень располагающей к прогулкам. Спокойная малоэтажная Пятницкая сильно отличалась от загруженной и рычащей улицы Горького, казалась более пригодной для размеренной и безмятежной жизни. Почти каждый домик манил таинственной арочкой, уводящей в недра дворов, туда, где время совсем застопорилось или почти остановилось. Катя любила такие закоулки, находя там особую прелесть и полное несоответствие суетной Москве. Этот милый, скрытый от глаз дворовый деревенский устой с развешенным бельем, греющимися на солнце кошками, вымахавшими до крыш золотыми шарами, выставленными на воздух колясками с сопящими младенцами – все это расслабляло и успокаивало, но Катя никогда здесь не задерживалась, боясь нарушить чей-то покой. Заглядывала украдкой, пытаясь сохранить в памяти детали, но не оставалась надолго, шла дальше. Уголков таких на Пятницкой было много, и спешащие по самой улице пешеходы о них и не догадывались. Зато мощное официозное здание Комитета Гостелерадио выделялось среди всех своей внушительностью и величавой торжественностью. Пройти внутрь можно было через суровую ведомственную охрану и только по пропуску. И тут ты попадал как бы в другую реальность, где все вроде похоже на обычную жизнь, но тем не менее несколько иначе: на десяти этажах загадочного здания кафешки почти на каждом этаже и восхитительный запах молотого – настоящего молотого, а не растворимого! – кофе, столовые с невиданными, почти ресторанными блюдами, длинные прямые коридоры с сотней кабинетов и убегающим вдаль потертым ковром, широкая светлая лестница, строгие и хорошо одетые в заграничное ведущие радио- и телепрограмм, важные редакторы, снующие вверх-вниз, – все эти намеки на важное вселяли надежду, что Катины мечты когда-то, да и сбудутся.

Но сама работа… Начать с того, что Катя первый раз в жизни попала в женский коллектив с одним редко приходящим и часто матерящимся мужчиной и сразу ощутила всю прелесть мелочной зависти, скрытой ненависти и гнусного лицемерия. И начальница была тоже вроде женского пола, сильной духом и телом, с короткой стрижкой и пронзительно-строгим взглядом – ну прям как надсмотрщица в тюрьме. Наверное, так казалось еще и потому, что, когда в комнате кто-нибудь громко смеялся, а случалось и такое, она поднимала голову, хлопала тяжелой ладонью по столу и шипела: «Так! Ш-ш-ш-шум в комнате!» Шум она не любила. Говорила всегда на пониженных тонах. Видимо, считала, что тише скажешь – глубже достанешь. И была права. К ней постоянно приходилось прислушиваться. А еще от нее чем-то веяло, холодком, что ли, словно ее всегда овевали легкие зефиры. Но русский при этом знала отлично. И даже материлась, считая, что из ее уст это позволительно, что она тем самым сохраняет фольклор. Когда Катя приходила из главного корпуса, начальница бесшумно подкрадывалась к ней – Кате казалось, что она именно подкрадывается, а не просто подходит, – и, возвышаясь над ней, зловеще так, почти шепотом спрашивала, почему Катерина так долго ест, то есть не сразу возвращается с обеда. И так же бесшумно удалялась сельскохозяйственной походкой на свой законный трон. Это был ее главный вопрос: «Почему вы так долго едите?» Других вопросов почти не бывало. А Катя просто быстрее всех выполняла ее задание и сбегала из этого злобного тюремного террариума поближе к еде, к людям, к свободе. К кофе, наконец! Потом возвращалась, и над ней снова начинали неотвратимо нависать.

Бессмысленные собрания начальница начинала всегда словами «Хочу сказать вам только одно», но говорила потом ни о чем полтора часа. Сколько же было слов, сказанных напрасно… Она говорила тихо, почти засыпая под звук своего глухого, еле слышного голоса, но иногда, вздрогнув, вдруг громко выдавала что-то совершенно невероятное: «Вот все в вас, товарищи, вроде вполне органично, но знайте, кто не ест мяса, тот дает молоко, понятно?..» И что она хотела этим сказать, в отделе не понимал никто. В такие моменты Кате хотелось демонстративно все бросить и уехать туда, где ее никто не знает. Она начинала себя уже жалеть, но старалась пока не думать, что жизнь ее не удалась.

Тихая тюремщица ненавидела Катю больше всех, хоть виду и не показывала – девочка-то блатная, из непростой семьи, – но ненавидела всей душой. За все – что молода, что, ишь ты, только из МГИМО, а уже замужем и муж – красивый парень – работает тут же, на радиостанции «Маяк», да еще папа какой знаменитый, а главная причина ненависти, что у этой девчонки все только начинается, а ее лучезарная весна осталась далеко позади и жизнь уже давно катится под горку. Да и остальные семь теток в любви друг другу признавались с трудом, и то только в день получки. Все время шла какая-то скрытая возня, мерзкие разборки и детские обидки. Но коллектив-то ладно, с этим справиться было можно, эта мышиная суета доставляла даже некое удовольствие – любопытно же, а вот сама работа удивляла какой-то уникально унылой тупостью, и спасала разве что прикладная работа с актерами в студии звукозаписи. Иногда слишком уж прикладная:

– А можно вот после того, как вы поздоровались: «Здравствуйте, Анна Семеновна, как ваши дела?» – и сказали, что были вчера в музее, смотрели картины, не делать такое ударение и не удлинять паузу после названия улицы, в общем, не выделять это так активно, а просто сказать: «В музее на улице Ленина», а то очень по-дикторски получается. У нас же другая здесь задача…

– Дитя мое, – отвечал пожилой актерский мэтр, проживший всю свою жизнь под знаменем вождя, – этим именем гордится вся страна, да что страна – целая планета! О нем надо с придыханием, с трепетом, а вы себе такое позволяете! Да я о его роли всю жизнь мечтал!

– Я нисколько не сомневаюсь. – Катя поняла, что разговор пошел не по тому руслу и может вылиться в нечто большее, что для ее дальнейшей работы было бы нежелательно. – Просто, если заострять внимание иностранцев всего на одном слове, пусть даже имени Ленина, они могут не понять весь смысл предложения. Они же не знают русский, а только учатся.

– Милая моя, так пусть иностранцы учатся правильно с самого начала! Имя Ленина в учебе еще никому и никогда не мешало! – Мэтр расходился все больше и больше, и Катя решила, как его можно успокоить.

– Полностью с вами согласна и даже знаю, с чего начать свой завтрашний рабочий день, – напишу специальный урок, посвященный Владимиру Ильичу Ленину, длинный, с подробностями, так, чтобы иностранные студенты сразу всё хорошо поняли и прочувствовали. Но пока что нам надо закончить с этой темой, как вы считаете? – Катя ему так наивно и открыто улыбнулась, что тот не смог не улыбнуться ей в ответ.

– Я рад, что вы меня понимаете, Екатерина. Конечно, давайте перейдем к работе. Я готов. – Актером, видимо, он был действительно хорошим, поскольку моментально вживался в роль, которую ему поручали, и даже здесь, в маленькой радийной студии, сразу перешел на язык примитивных текстов, обучающих русскому языку.

Да, такие встречи сильно оживляли суровые рабочие будни, но было их на удивление мало – раза два в месяц, не больше. Остальное – серость, уныние, тоска и старый пыльный фикус в углу комнаты.

На свою квартиру

После окончания Олимпиады Катя с Дементием, ко всеобщему расстройству, съехали с Горького на свою новую квартиру, хотя со дня свадьбы успели пожить еще и в другом месте – в съемном жилье в круглом доме на Мосфильмовской. И вот осели наконец в двухкомнатной квартирке писательского кооператива на «Аэропорте», в добротном таком районе, издавна заселенном писателями всех званий и мастей, от Симонова до Галича, от Ахмадулиной до Аксенова, от Нагибина до Светлова и прочая, и прочая, и прочая… Место это считалось интеллигентным и интеллигентским, с шахматными клубами, писательскими встречами, литфондовской поликлиникой, ателье и детским садом для писательских детишек. Кооператив этот добыл, выбил, выцыганил Крещенский, вернее, не сам кооператив, а очередь на его покупку. И очередь эта заняла всего полгода, что было по тем временам почти неслыханно, ждать новую квартиру могли и годами.

Квартирка у Кати с Дементием была хоть и маленькая, но первая своя, с широкой лоджией во всю стену, двумя комнатками, раздельным санузлом. Выделяла эту стандартную квартиру из всех других только одна выдающаяся черта – между спальней и гостиной зияла в стене огромная сквозная трещина метра полтора в длину. Денег на ремонт уже не хватало, и Катя по-своему нашла выход из положения. Год заезда был богатый на рябину, тяжелыми гроздьями алел весь город, не говоря уже о Переделкино, вот она и надрала знатное количество обсыпанных рябиной веток. Дома хорошенько все подрезала, рассортировала и умело закамуфлировала трещину. Получилось красиво и очень необычно – из стены без видимых гвоздей прямо над изголовьем кровати свешивались ветви рябины, словно просыпался ты не на одиннадцатом этаже дома на улице Черняховского, а где-то в лесу, под ярким осенним деревом, уже сбросившим листву, но сохранившим сочность и природный цвет ягод. В гостиной тоже горел костер рябины красной, и, хоть согреть он никого не мог, телевизор смотреть под ним было сплошное удовольствие. Пришелся ко двору и один свадебный подарок – рулон заграничных фотообоев, изображавший приоткрытую красочную дверь в американский бар, потертую, в благородных коричнево-желтых тонах, с виднеющейся вдали барной стойкой и разноцветными бутылками. Катя приклеила фотографию на дверь ванной, которая всегда была закрыта и показывала вечно приоткрытую дверь в сказочный капиталистический рай.