Екатерина Пронина – Соседи (страница 9)

– Я на эти камни насмотрелась, когда маленькая была, – сказала она. – Да и неправильно к ним на “Волге” ездить. Не по традиции.

– Зато удобно, – отрезал отец, загружая в багажник сумку с обедом на двоих и чаем в термосе.

Белая "Волга", подскакивая на ухабах и плюясь щебенкой из-под колес, выехала за ворота. Папа вел осторожно, чтобы не передавить случайно куриц, которых здесь бродило с избытком. Бабушки отпускали их погулять под присмотром голенастых, злых, крикливых петухов. Стало слышно, как за заборами загремели цепями сторожевые псы.

Родительский дом, двухэтажный, из красного кирпича, стоял на границе двух миров: с одной стороны были дачи, с другой – старая деревня. Черные, угрюмые хаты соседей неодобрительно косились на нового, крепкого соседа.

Дом Тереховых стоял на "деревенской" половине "Краснополья", но считался дачей, потому что от прежней избы и прежних хозяев ничего не осталось. Леня смутно помнил побеленную избу, крышей почти уходящую в землю, и печурку с изразцами, у которой бабушка обычно и сидела, прижавшись костлявым старушечьим плечом к горячему боку. Ей постоянно было холодно из-за того, что она много болела в юности. Наголодавшись и намерзшись на всю жизнь во время войны, она не могла наесться и согреться за всю жизнь.

От старого дома остался только фундамент. Когда бабушка и дедушка тихо, один за другим, сошли в могилу, папа снес ветхую деревянную избу и построил крепкие кирпичные стены. Он вырубил клены, под которыми любил сидеть дедушка, и разбил на их месте грядки с чесноком и горохом. А вот любимую лавочку деда не тронул – она стояла, как тень прошлых лет.

Скоро выехали на дорогу. День был жаркий, опущенные стекла в машине не спасали, пыль летела в лицо и царапала горло. Леня сидел смурной, низко надвинув кепку.

– Посмотри, Леонид, – позвал отец, приглушив радио. – По правую руку от тебя Пояс Лирниссы. Вот там и будем работать.

Ленька высунулся из окна и прищурил глаза. На горизонте виднелись серые камни, верхушками выступающие из земли. Они были неровными, как макушки уродливых великанов, погребенных заживо в толще земли. Это не было похоже на аккуратные домики-дольмены, фотографии которых отец привозил из экспедиций раньше. Скорее уж на причудливую ограду, в которой хватает проломов.

– Когда-то это было священное место для племени именьковцев, – не отвлекаясь от дороги, пояснил отец. – Это им и календарь, и карта звезд. Здесь они танцевали у костров, очищались пламенем и сжигали своих мертвых.

– Зачем сжигали? – наконец, оживился Ленька.

– От злых сил. Считалось, надо развеять прах на ветру, тогда мертвец не вернется за живыми. Пламя очищает. Они и через костер прыгали для этого. Опаляли подолы и обжигали пятки, но прыгали. Платили этой болью одну ночь в году, чтобы потом ходить защищенными.

– Вот же дураки!

– Да нет. Просто познавали мир, как могли. У них же не было науки, только их суеверия.

Дорога сделала поворот, и серые камни на какое-то время скрылись за светлым, веселым ельником. Ленька затуманенным взглядом смотрел на дорогу. Он вообразил этих людей: босых, в белых рубахах, с венками трав на головах. Они разбегались, зажмуривали глаза и одним махом перелетали костер, как птицы. Кто-то легко приземлялся на ноги, другие не успевали, ступали на угли, морщили лица и визжали от боли. А потом вся процессия шла к воде, чтобы смыть сажу и охладить обожженные ступни.

– А что было потом? – спросил Ленька, тронув отца за локоть.

– Не дергай меня, когда я за рулем, сколько раз говорил, – проворчал отец. – Потом? Ну, а потом пришли волжские булгары, и именьковцы перестали сжигать своих мертвецов. И к Поясу Лирниссы ходить перестали.

– Жалко.

Лене и правда сделалось грустно. Он пожалел бедных именьковцев, у которых не осталось ни красивого ритуала, ни ложного щита из суеверий. Сначала, наверное, забыла традиции молодежь, а старики продолжали жечь костры в праздничный день.

"Как же они прыгали через пламя? Немощные, дряхлые. И некому их подхватить на другой стороне", – с еще большим сочувствием подумал Леня.

– Чего жалеть? Это прогресс, – припечатал отец коротко.

Приличная дорога закончилась. Просекой, прыгая на ухабах, они добрались до Пояса Лирниссы. Отец вышел из машины, чтобы сделать несколько фотографий на “Зенит” и на карте разметить, где археологи поставят палатки, а где будут работать лопатами. Ленька тоже решил погулять.

Дюжина серых камней, разных по форме и размеру, поднималась из земли длинной грядой. Так могла бы выглядеть разорванная нитка бус, оброненная великаншей. Гранитные бока оставались прохладны, хотя солнце стояло в зените и безжалостно пекло шею. Лучи словно не касались их. На огромных камнях не рос мох, солнце и ветер отшлифовали их до покатой гладкости, как морскую гальку. Сама поляна заросла нежным розовым клевером и белыми зонтиками бессмертника. Здесь хотелось остаться подольше, спрятавшись от палящего солнца в одном из длинных столбов тени.

– Вы с мамой будете искать следы именьковцев? – спросил Ленька, садясь на мягкую траву.

– Нет, копать будем не так глубоко, – отец опустил фотоаппарат. – В Гражданскую войну здесь был бой между красными и белыми. Павшие не были похоронены, как полагается. Их закопали в одной братской могиле, безымянных, не разбирая, кто под каким знаменем сражался.

– В священном месте? – Лене отчего-то стало неприятно.

– Мертвые, знаешь ли, не выбирали, – жестко сказал отец. – Этот раскоп очень важен для мамы. По секрету скажу, это она упросила меня работать здесь.

– Да ну? А с нами не поехала.

– Для нее это вдвойне особенное место. Она играла здесь ребенком, прыгала через огонь, когда деревенские, как встарь, устраивали праздники с кострами. А ее дед, твой прадед Матвей Крюков, сражался здесь, на этом самом месте, и был искалечен. Он сам выжил, но здесь остался его отряд. Люди, которых он обещал вернуть домой, похоронены на Поясе Лирниссы. Хорошо будет, если хотя бы его внучка и правнук сдержат слово, которое дал когда-то красный комиссар?

– Хорошо, – эхом отозвался Леня, и прохладный ветер ласково взъерошил его волосы.

Отыскав дачу Ленькиных родителей, Даник долго не решался постучаться, все обдумывая, что он скажет. Схоронившись за кустом черемухи, он видел, как Ольга Ивановна Терехова, погруженная в собственные мысли, долго курила на старой, потемневшей от времени и непогоды скамейке. Потом встала, аккуратно затушила сигарету и спрятала бычок в спичечный коробок, ласково погладила лавочку, словно старую верную собаку, и прошла в дом. Из открытых окон доносился запах борща, и Данька почувствовал, что у него заурчал желудок.

Раздался рокот автомобильного двигателя, и на дорогу вывернула белая «Волга», Улочка между дачами оказалось слишком узка для широкой машины, и, проезжая мимо, она сломала несколько ветвей черемухи. Белые цветы осыпались на следы колес, словно снег. «Волга» остановилась возле дачи и красного кирпича, и из нее выбрались Ленька и его отец. Константин Алексеевич задержался около машины, чтобы отряхнуть засыпанное белым снегом цветов лобовое стекло и снять дворники, а Леня побежал к дому.

Даник быстро сосчитал до пяти и вышел ему навстречу – и заготовленные слова мигом вылетели из его головы и сделались не нужны, потому что Ленька крикнул:

– Даник! Камалов! Как хорошо что ты приехал!

Он бросился обнимать бывшего друга, и Данику на миг показалось, что никакой размолвки не было, что все по-прежнему… А потом он посмотрел на Ленькиного отца, увидел на его лице брезгливое, снисходительное выражение и сразу вспомнил, почему он разлюбил бывать у друга дома.

– Мама, папа, Даник приехал! – кричал тем временем искренне счастливый Ленька.

– Идите в дом мальчики. Только не забудьте умыться, – ответила Ольга Ивановна, высунувшись из окна, и неодобрительно посмотрела на запыленную одежду Даника. На нем все еще был сценический костюм беспризорника для пьесы о Гавроше.

“Так смотрят на притащенного в дом бездомного котенка, – грустно и зло подумал Даник. – Его терпят, пока он радует любимого сыночка”.

Но, в отличие от котят, его все же не выставили за порог и даже позволили, как в старые времена переночевать в Ленькиной комнате, на раскладушке. Засыпая, Даник слышал, как ворочается во сне Ленька.

Снова пришла ночь, и Леньке снова приснилось, что он лежит на дне реки, а над ним несет быстрые волны Чернава. В горло набился песок, ноздри и уши замазаны глиной, грудь тяжела, будто сверху положили мешок камней. До слез хотелось вздохнуть, но это было невозможно. Во сне Леня чувствовал руки и ноги, ощущал свое тело и тяжесть небьющегося сердца, но пошевелиться не мог. Густые водоросли оплетали грудь, мелкие рачки иногда пробегали по лицу, пытались забраться в ноздри.

Леня знал, что лежит так уже очень давно. Может быть, целую вечность. Проснувшись, он долго не мог прокашляться. Такое иногда бывало: Леньке становилось трудно дышать, если он переволновался. Врачи говорили, это нервное, и прописывали успокоительные травяные сборы. Леня открыл форточку, забрался на подоконник и просидел так почти четверть часа, пока не выровнялось дыхание. На Краснополье лежал туман.

Ленька подумал, что смерть – это не так уж страшно. По-настоящему жутко, если смертью все не кончается. Вдруг человек, умирая, продолжает все чувствовать, пока его сознание заперто в разлагающемся, немом теле? Тогда Валюшина маленькая сестра целую вечность будет видеть рыбок, проплывающих над ней, а спустя годы – и сквозь нее, под ребрами и через глазницы пустого черепа. Ленька закусил губу и зябко обнял колени. Ему было жутко.