Екатерина Пронина – Соседи (страница 21)

"Что это значит – Игорь?" – спрашивал Даник, ткнув в брюхо крокодила.

"А это его так зовут, – подмигивал папа. – Он тебе представляется".

И он как бы снимал воображаемую шляпу…

Даник встряхнул головой и прикусил губу до боли. Странно, но ему показалось, что это лес нашептывает ему что-то папашиным голосом. Не сумев напугать темнотой, он стал подсовывать дурные воспоминания. О матери, которая не хочет его видеть. Об отце, который от него отказался. Глубокое чувство одиночества затопило Даника, поднялось волной к горлу. Ему захотелось остаться в чаще навсегда, врасти в дерево, к которому он прижимался, стать частью леса.

Вдруг Даник нащупал в кармане брюк деревянную лошадку. Он достал оберег тетки Тамары: дрянная игрушка с безжизненными, нарисованными глазками. Такую не подаришь любимому ребенку, зато не жалко раздавать всем подряд. Паршивая игрушка для ненужного подростка, которого все равно никто не будет искать, даже если он останется в корнях дуба навсегда. Но от взгляда на вырезанного из дерева коня отчего-то стало легче.

Дождь кончился, и Даник почувствовал, что замерз, что голоден, что у него, в конце концов, затекли ноги. Он встал, прошелся по поляне, разминая мускулы. Хотя гроза отступила, в лесу по-прежнему было темно. Неужели день пролетел так быстро? Даник попытался вернуться той же дорогой, которой пришел, но скоро понял, что это бесполезно: дождевая вода размыла тропы. Тогда он зашагал на шум реки. Уж Чернава-то не могла сдвинуться с места. И скоро в деревьях действительно показался просвет. Даник ускорил шаг.

Он вышел не к берегу, а на тихую, сумрачную поляну. Лунный свет выделял из мрака странные холмики: то ли заросшие полевой травой грядки, то ли песчаные насыпи. Даник понял, что это, и по загривку побежали мурашки.

Дядя Боря не врал. На другом берегу Чернавы, напротив тихого деревенского кладбища, располагалось второе, словно его жуткая, искаженная тень. На могилах не ставили крестов. Места захоронений обозначались срубленными рябиновыми ветвями, воткнутыми в землю, и забрасывались еловыми лапами. Лес властвовал здесь. Между стволов, на туго натянутых веревочках, качались привязанные кем-то осколки цветных стекол и колокольчики. Когда дул ветер, по кладбищу гулял тихий звон.

Отступив назад, Даник зацепил плечом низко висящий колокольчик. Тонко звякнуло. В тот же миг от деревьев на другом конце поляны отделилась человеческая фигура. Даник подумал, что поседеет от ужаса.

– Как ты сюда пришел, мальчик? – раздался тихий голос со знакомым пришептыванием. Старый Наум вышел в лунный круг, опираясь на посох.

– Я пришел? – Даник с трудом справился с собственным голосом. – Это вы что здесь делаете?

– Слежу. Я же гробовщик, кому, как не мне? – морщинистое лицо расплылось в улыбке. – Вишь, спят еще.

Придавая веса своим словам, он постучал посохом по одной из могил, словно правда желал разбудить ее обитателя. Содрогаясь от ужаса, Даник бросился прочь. Он бежал, не разбирая дороги, спотыкался на корнях, падал, тут же вставал. Ветки царапали ему лицо и рвали одежду. Наконец, он услышал собственное имя и ринулся на голос. Быстрее, быстрее! Прочь от жуткого кладбища среди деревьев! Прочь от его сумасшедшего смотрителя! Эхо глухого стука, с которым посох ударился о землю, еще звучало в ушах, когда Даник вылетел к мосту.

– Даник! – кричал с другого берега Ленька.

Одновременно с его зовом из деревни донесся вой.

Даник выскочил из леса так стремительно, словно за ним гнались. Прыгающий круг света от фонарика Алеся обшарил темный массив леса, кажущийся монолитным в ночи. Ни единая ветвь больше не шевельнулась. Чаща выплюнула напуганного мальчишку и снова стала неподвижна.

Чтобы пересечь мост, Данику потребовалось несколько секунд. Оказавшись на другом берегу, он сразу рухнул на колени, захлебываясь кашлем. Ленька бросился к нему и помог подняться. В черных цыганских глазах плескался ужас. А вой в деревне все не прекращался. Прервавшись на миг, он начинался снова, но полностью не затихал. Так не плачут дети, не зовут луну собаки, не жалуются в хлевах коровы.

– Что там? – Алесь не отводил луч фонаря от чащи. – Что там было?

Придя в себя, Даник отстранился от Ленькиного плеча, на которое опирался. Страх в его глазах сменился яростью, верхняя губа приподнялась, обнажая зубы, как у разъяренной собаки.

– Чертов гробовщик! – выплюнул он. – Псих! Ходит по кладбищу ночью, развесил там свои бирюльки! Наверняка он там еще и закапывает соседей, которые ему не нравятся!

– Ты нашел кладбище? – удивился Леня. – То самое?

– То, – передразнил Даник. – Господи, кто так воет?

Ребята переглянулись. Алесь рукавом прикрыл стекло фонарика, приглушая свет. Вместе ребята пошли на звук.

Вой доносился из церкви на окраине кладбища – не проклятого, а обычного. Наверное, когда-то она была белокаменной и златоглавой, со звонким колоколом в самом сердце. Прихожане молились, били земные поклоны и жгли свечки, а какой-нибудь поп размашисто крестил их и каждому клал в рот просвиру. Но от тех времен не осталось ни тени, ни святого духа. Под облезшей краской, будто говяжье мясо с прожилками, проступала кирпичная кладка. Колокол сняли, обломки сброшенного купола вросли в землю. Внутри церкви по углам валялись пустые пивные бутылки и окурки папирос. Только из темных ниш, где раньше висели иконы, казалось, до сих пор укоризненно смотрели праведники.

Посреди церкви сидел, раскачиваясь из стороны в сторону, Милов. Багровое лицо было запрокинуто к небу над разрушенной крышей. Вой рвался из его груди, перемежаясь с шепотом. Руки были перепачканы черной землей по локоть.

– Придет за мной, придет, придет… – твердил он, шевеля губами. – Господи, защити! Господи, сохрани!

Луч фонаря ударил ему в лицо, как прожектор, высветив белые от страха глаза, всклокоченные волосы и страшные черные руки. Ленька хотел одернуть Алеся: мало ли что придет в голову безумному Милову? Но светил не он. В разрушенную церковь следом за ребятами вошел отец Павел. Лопаты на его плече уже не было.

– Господь душегубов не любит, – проворчал он.

Заметив ребят, поп покачал головой и сказал:

– Говорил же: дома надо сидеть. Плохая сегодня ночь.

Глава 10. Праздник больших костров

Ленька смотрел и отказывался узнавать в жутком, перекошенном лице безумца их соседа по даче: склочного, неприятного, но хорошо знакомого. Разом вспомнились все небылицы о нем: что он убил свою мать ради наследства, что закопал ее труп в подвале дачи, а может, даже засолил ее мясо в банках и угощал ими свою семью. Все произошедшее казалось жутким сном: может быть он, Ленька, получил солнечный удар, пока чинил несчастный мост, и сейчас мечется в бреду в собственной постели, проваливаясь из кошмара в кошмар?

Безумец оскалился и бросился прочь из церкви, оттолкнув отца Павла, но далеко не убежал. На улице его схватили отец и сын Уховы и другие крепкие мужики из поискового отряда, после короткой борьбы повалили на землю и скрутили ремнями.

– Что теперь с ним будет? – осторожно спросил Ленька, когда связанного безумца увели.

– В Кащенко отправят, где всех психов держат, – сумрачно бросил Даник и зябко дернул плечом то ли от ночного холода, то ли от скрываемого страха.

– Много врачи в таком понимают! – отец Павел размашисто перекрестился. – Нет больше души христианской, хоть и грешной! Ох, Господи Иисусе, защити и помилуй нас грешных! Идемте лучше сейчас ко мне, отроки, ибо до петухов еще далече и многое ходит в ночи, алкая тепла человеческого, там и поговорим толком!

Дом у отца Павла был добротный, крепкий, на зависть не только деревенским, но даже дачникам. Он наладил систему поливки капусты, завел злющую собаку по кличке Тайга, выстроил беседку и увил ее крышу плющом. Лишь одно в его светлом и теплом доме вселяло в гостей тревогу. Со стен, с полочек по углам, из самых неожиданных мест на них смотрели лики святых. Тяжелые старинные иконы с потускневшими окладами то ли кто-то из старших родственников, то ли сам Павел еще мальчишкой вынес из церкви, когда большевики решили избавить деревню от сладкого яда веры. Должно быть, долгие годы эти иконы лежали на чердаке, завернутые в тряпье, или вовсе покоились под толщей земли в огороде. Но вот отец Павел достал их на свет, отряхнул пыль с ликов праведников, бережно отер золотистые нимбы и повесил на стенах. Тому, кто приходил в гости, казалось, что укоризненные взгляды преследуют его всюду. Сам хозяин, впрочем, святых не стеснялся. Он налил себе рюмку черноплодки и залпом выпил, а для ребят поставил чайник.

– Славная настойка получилось с Божьей помощью! – похвастался поп, возвращая бутыль на полку.

Ребята забрались на скрипучую пружинную кровать отца Павла, прибившись друг к другу, как котята в коробке. Втроем, плечом к плечу, было теплее и не так страшно. Алесь, оробевший при виде многочисленных праведников, робко забился в угол, на всякий случай перекрестившись.

– Милов – маньяк? – спросил Даник.

– Отец не верил в слухи о нем, – покачал головой Ленька.

– Слаб человек перед диаволом, – прогудел священник, наливая вторую рюмку. – Видно, поманили его бесы домом большим да десятью сотками огорода, да ввели во грех, вот и погубил он родительницу. Третьего дни приходил он ко мне, плакася горько, да просил защиту от силы нечистой. «Глаз не могу сомкнуть, повсюду шаги покойницы слышу, – рек он, – ходит покойница за мной, клюкой стучит, колокольцами звенит, с собой в могилу зовет!» «Покайся, грешник, – ответствовал я ему, – покайся перед судьями земными советскими да пред судом высшим! Землю ешь, вымаливай прощение!» Да поздно, видать, было каяться.