Екатерина Павлова – Игра. «Не спеши узнать чужие секреты…» (страница 9)

– Да много чего было. Например, еще в семнадцатом веке дом использовали для каких-то странных дел. Канареджо – глушь да болота. Дом немного на отшибе, улочка и канал к нему очень узкие и темные, мало кто ими пользуется. Это было идеальное место для тайных встреч. Сюда приезжали все, кто тогда увлекался оккультизмом, проводили там собрания. Точнее, что-то вроде ритуальных месс. Тогда часто стали вылавливать из канала трупы с содранной кожей с лиц и других частей тела. Трупы были так ужасны, что опознавали их родственники только по одежде. Весь город тогда на ушах стоял. Сначала ловили маньяка, но безуспешно. Затем хотели посадить тех, кто приходил в этот дом, но доказательств вины не было. А может и были. Я не знаю, – пожала старая женщина плечами. – Зачем им это было нужно, тоже никто не знает. Но это пришлось прекратить, когда народ начал бунтовать и чуть сам не разрушил дом. Полиция…

Тут в дверях показался Леонардо и недобро посмотрел на Ванду.

– О чем разговариваете?

– Об истории Венеции, – тут же ответила я.– Вспоминали семнадцатый век.

Маэстро улыбнулся, еще раз злобно взглянув на Ванду, и повел меня из кухни поскорее вон. Он явно боялся оставлять меня с Вандой наедине. И это казалось более чем странным.

Мы гуляли по улочкам, и закоулка. Леонардо действительно знал этот город досконально: каждую улицу и тупик – как линии на своей ладони. Много знал и об истории зданий, о великих художниках, живших здесь, где какая работа мастера, как была создана, что с ней было за долгий срок жизни. Церкви, их сокровища, знаменитые архитекторы… Но все эти факты были общеизвестны, их можно было узнать из книг и путеводителей, а вот что действительно меня интересовало, в книгах не печаталось. Мой странный дом.

– Ванда сказала, что Вы здесь больше двадцати лет живете, – произнесла я спокойным голосом.

– Да, это мое любимое место, – ответил Леонардо, улыбнувшись. – Я влюбился в этот город, как только увидел его.

– Но Вы его ни разу не нарисовали, – тихо произнесла.

На этой фразе он повернулся и посмотрел на меня восторженными глазами.

– Господи, а ведь ты права! Я никогда не рисовал Венецию. Даже в голову никогда не приходило. Ведь это идея! – он заулыбался, сжимая посильнее мою руку.

Мы прошли еще немного.

– А какое твое любимое время суток? – не знаю зачем, спросил он.

– Здесь закаты красивые, – подумав немного, ответила я.

– А именно твое?

– Мне нравится ночь. И сумерки тоже красивы, только когда они уже темно-синего цвета, ближе к ночи.

– Глубина и чувственность… – медленно произнес он. – И пленительные тайны! Это отражает ночь. И так подходит Венеции.

– Тайны обычно связывают с прошлым и преступлениями, а не с антуражем города. Это прошлое всегда будит воображении и будоражит человеческую фантазию. Мы склонны додумывать то, чего не было.

– Тот дом – большое подспорье в этом, – сам затронул щепетильную тему художник.

Я улыбнулась.

– Хотите написать его?

– А ты будешь не против? – заискивающе, с долей страха в голосе, произнес Леонардо.

– Я большую часть времени буду проводить у Вас в мастерской. Дом будет пустовать, – пожала я плечами.

Леонардо нахмурил брови и скривил губы. Похоже, мой ответ ему не понравился.

– Я обдумаю, но навряд ли, – ответил художник после раздумий, затем отвел в сторону глаза.

– Странно, что Вы живете в Венеции, которая кишит разными загадками и таинственными историями, и не любите их.

Леонардо тут же перевел на меня взгляд своих уставших, с прищуром глаза и смолк, обдумывая ответ.

– Скорее, я не принимаю их на веру, – мягко ответил Леонардо.

– Художники часто черпают вдохновение в легендах, в мистике, в жизни исторических персонажей.

– Я предпочитаю настоящее, только передаю его немного изменено. Под своим углом зрения, – пояснил художник, немного усмехнувшись.

– И что же вы доносите до людей? – улыбнулась я, внимательно слушая собеседника.

– Красоту природы, ее мощь и власть над человеком, человечеством. Ее непостижимость и силу.

– Вы серьезно? – распахнула я в изумлении глаза.

– Разве ты не увидела этого в моих картинах? – обратился он ко мне и замер, вглядываясь в лицо, от чего, еще больше сощурив глаза.

– Они рождают совсем другие чувства, – честно ответила я, глядя в глаза.

– Какие же? – подошел художник на шаг ближе, желая услышать каждое слово и понять.

Я немного помялась и ответила на вопрос.

– В них очень яркие цвета, как радуга. Поймите меня правильно, это хорошо, но ощущения мощи и непостижимости, о которых Вы говорите, не существует в них. Ты не ощущаешь себя частью природы, или мелким существом. Она живет сама по себе в ваших картинах, в другой реальности.

– Хочешь сказать, что я – плохой художник? – спросил он, опять немного прищурив глаза и улыбнувшись.

– Вовсе нет, – ответила я.– Просто смысл того, что вы пишете, не тот, который видят зрители, – я смотрела в глаза, не зная, как оправдать свою фразу, и решила сказать что-нибудь приятное. – В любом случае, ваши портреты – шедевры!

Леонардо вглядывался в меня и молчал.

– Знаешь, а ведь и человека я рассматриваю как создание природы, – после очень продолжительной паузы, произнес маэстро.

– И какова мысль? – вздохнула я с облегчением, продолжая разговор.

– Я пытаюсь показать животное начало, и мужчины, и женщины, которое скрыто под телом человека.

– И у каждого оно свое, – закончила я фразу.

– Верно, – он кивал и мягко смотрел на меня, как на человека, который понимает его душу. – Я убежден, что животное начало, скрытое в каждой женщине, различно всегда. Даже в близнецах.

– Знаете, у меня есть знакомая преклонного возраста, которая сказала мне как-то, что человеку было бы гораздо легче найти свою вторую половинку, если бы он отключал разум и руководствовался животными инстинктами.

– То есть?

– В ее понимании, мы как животные, ищем идеал, совершенно не придавая значения физиологии, хотя это становится основой любого союза. Каким бы замечательным ни был человек, если тебя к нему не тянет, то вы никогда не будете настоящей парой. Поэтому животным гораздо легче искать себе партнера, хоть они и примитивны, но ошибок в выборе не делают.

– Ты с этим согласна? – с восхищенным взглядом произнес Леонардо.

– Я, нет, – ответила я с легкой долей грусти. – Я не понимаю, почему человеку следует ставить телесное выше души и духа. Мне важны христианские ценности, которые воспринимают человека как одухотворенное тело, в котором есть и разум, и душа, который мыслит, существует, принимает сторону света или тьмы. Для меня не существует разума без духа и души.

– Никогда о таком не думал. Мне ближе показать степень сексуальности тела и скрытого желания, которому противостоит разум.

Я помолчала немного, вглядываясь в гладь воды и наши отражения.

– У Вас не так много мужчин моделей, они менее интересны?

– Они более скованы. С женщинами в этом плане легче, в них всегда есть что-то порочное, что-то дикое от природы, чему очень хочется вырваться наружу. Женщины любят соблазнять. Они как ночь.

– В мужчинах тоже может быть демоническая притягательность.

– Да, но это редкость. И она – само собой разумеющийся факт в мужчине, как красота в женщине. Он пользуется этим неосознанно. Женщина всегда стремится стать еще более обольстительной, чем изначально ее создала природа. Отсюда и сексуальное поведение, и одежда…

– И позирование обнаженной, чтобы доказать самой себе силу своих чар, – закончила я мысль художника.

– Именно. Ты прекрасно разбираешься в человеческой природе, – улыбнулся он мне хищно.

– Просто Поль всегда хотел слышать мое мнение относительно того или иного полотна. Когда часто смотришь на картины, приходится много думать и о мыслях автора, и о персонажах, и о человеческой сущности вообще. Это хорошая школа.

– Не знал, что ты так глубоко окуналась в работу своего супруга.

– А Вы думали, я только вела учетные книги и составляла каталоги и описи?

– Честно говоря, полтора года назад я думал, ты вообще была не посвящены в его дела, – ответил Леонардо с каким-то нежеланием и тягостью в голосе.

Мне хотелось сказать, что увязла в них по уши, и сама была соучастницей многих преступления, но говорить это было не разумно, и я промолчала.

– Мы все часто неправильно понимаем картину происходящего. Взять, например, дом, в котором я живу. Один несчастный случай, или просто обыденная смерть, которая могла произойти в любом другом месте, а люди уже начинают говорить об этом. История следует от одного к другому, обрастает подробностями, и вот уже дом считается проклятым.