Екатерина Орлова – Джанан. Пленница тирана (страница 2)

– Могу я спросить? – робко интересуюсь я.

– Давай.

– Почему так сложилась твоя жизнь, что ты вынуждена… – Я хочу спросить о том, что она должна обслуживать мужчин, но язык не поворачивается.

Инас пожимает плечом.

– Я сирота. Опекун продал меня в бордель. Но я смогла сбежать оттуда. Скиталась, скрываясь от полиции и тех, кто меня искал. Хотела сбежать из страны, чтобы стать свободной, но у меня не было денег. Узнала от одной из девочек, что должен ехать фургон к Заиду, и смогла найти проводника.

– Проводника?

Инас кивает.

– Те четверо мужчин, что забрали нас, – это проводники. – Она снова наклоняется ко мне и продолжает уже шепотом, потому что наши разговоры сильно заинтересовали девушек, сидящих напротив: – Они работают на Заида и возят девочек не только ему, но и поставляют девушек в гаремы по всему Востоку. – Я ахаю от ужаса. – Да не вздыхай. Росла, небось, как тепличный цветок?

– Нет, совсем нет.

– Ох, невинное ты дитя, – заключает она, погладив мою руку. – Держись меня, не пропадешь.

Разговоры стихают. От качания фургона я начинаю дремать, дрейфую на грани сна и реальности, продолжая прислушиваться к тому, что происходит вокруг. Потом просыпаюсь и снова смотрю на Инас.

– Говори уже, – произносит она, почувствовав мой взгляд.

– А как долго нам ехать?

– Если без остановок, то к вечеру должны прибыть. Но это вряд ли. Полиция может остановить нас в любой момент. Так что может быть такое, что нам придется день переждать где-то на перевалочном пункте.

– Ясно, – тихо выдыхаю я. – А в туалет нас пустят?

– Надеюсь, что да.

Мы едем еще пару часов, а потом останавливаемся. Все девочки начинают метаться взглядами по фургону, и я вместе с ними. Наконец задние дверцы распахиваются.

– Выходим по одной, – грубо бросает один из проводников.

Он самый неприятный из всех. И пускай наши фигуры не видно под абаями*, но я все равно чувствую этот сальный взгляд, который так и ощупывает их. Пытаюсь прятать глаза, жалея, что не надела гишуа, чтобы скрыть лицо полностью. Пока девочки выходят, я расстегиваю свой чемодан и пытаюсь нащупать в нем накидку. Не могу пройти под взглядом этого страшного человека. От него у меня по коже бежит холодок. Он излучает жестокость и беспринципность.

– Что ты там копаешься? – рявкает он, и я вздрагиваю. Перевожу на него взгляд, который он тут же ловит и прищуривается.

– Минутку, – дрожащим голосом отвечаю я, а сама еле живая от страха. Краем глаза замечаю, что остальные девочки уже входят в небольшой дом в сопровождении двух проводников.

– Ну же, красивая, я жду, – его голос меняется и становится под стать взгляду: жадный, ощупывающий и как будто… грязный. По крайней мере, я чувствую себя грязной, когда он смотрит на меня. Начинаю быстрее ощупывать вещи в чемодане.

– А могу я взять его с собой?

И тут же жалею и о вопросе, и о том, что вообще задержалась в машине. Мужчина запрыгивает в фургон и захлопывает за собой дверь. Я вжимаюсь в дальнее сиденье, подтягивая к себе чемодан в попытке прикрыться им. Он надвигается на меня, и его улыбка становится шире.

– Вы… вы не должны смотреть на меня.

– Я буду делать с тобой все, что пожелаю.

– Я принадлежу Заиду.

– Господину Заиду, – цедит он сквозь зубы.

– Господину Заиду, – исправляюсь я.

– И, пока мы не доехали, ты принадлежишь мне. Так что будь послушной девочкой и открой лицо.

Я качаю головой и пытаюсь представить себе, что все это страшный сон. Он же не может так поступить. В нашей стране мужчина никогда не будет требовать от женщины открыть свое лицо и уж точно не станет делать грязные намеки. Я как будто попала в параллельную вселенную, из которой отчаянно хочу выбраться. Мужчина нависает надо мной.

– Давай по-хорошему. Сейчас ты выполнишь все мои желания, а я сделаю так, чтобы ты без проблем попала в гарем господина Заида.

– Я и так туда попаду.

– А вот это пока еще вопрос. Ты можешь туда, например, не доехать.

– Я буду кричать, – едва слышно произношу я, когда он тянет руку к шеле***, чтобы сдернуть ее и все же увидеть мое лицо.

Он не озвучивает свое желание, но каким-то образом я чувствую, что именно он собирается сделать. Ужас сковывает мои легкие, и я не могу сделать полноценный вдох. Наконец мясистая рука достигает моего лица, но не успевает он сорвать ткань, как я, совершенно неожиданно для самой себя, отбиваю его руку. Он рычит, и я получаю первый удар по лицу. Он бьет наотмашь со всей силы. А потом все, что происходит в фургоне, превращается для меня в сущий ад, за который я еще долгие месяцы в своих мыслях буду проклинать этого человека.

Когда мама рассказывала об удовлетворении мужчины женщиной, она описывала этот процесс красиво. Говорила, что все это происходит по обоюдному согласию, как правило, по любви или из уважения. Она поведала, что и женщина может получить от этого удовольствие. Но пока этот страшный человек, которого, как я узнаю потом, зовут Малих, удовлетворяет свои потребности с помощью моего тела, я балансирую на грани жизни и смерти. Опухшее от ударов лицо занемело, все тело превратилось в один сплошной источник боли и… я хочу умереть. Если они сейчас выбросят меня где-нибудь посередине пустыни на съедение шакалам, я найду в себе силы произнести одно единственное слово: «спасибо». Потому что жить после такого я точно не смогу. А о том, чтобы попасть в гарем к уважаемому человеку, теперь точно и речи быть не может. Теперь моя единственная участь – удовлетворять таких, как этот Малих. То, что грозило Инас, теперь буду делать я.

Прикрываю глаза, медленно, еле двигаясь, оправляя дрожащими пальцами абаю и гандуру**** под ней. Шальвары***** уничтожены, как и нижнее белье, но хотя бы так я прикрываю свое истерзанное тело. Голова болит и кружится. В процессе борьбы я несколько раз ударилась головой об пол и теперь в полной мере ощущаю последствия.

– Приведи себя в порядок и выходи. Чемодан возьми с собой, тебе нужно помыться и переодеться, – Малих произносит это так, словно выплевывает каждое слово. Говорит с презрением и ненавистью, и я его понимаю. Теперь я – падшая женщина, не стоящая внимания и уважения.

Как только дверца фургона хлопает, я открываю глаза и смотрю на ясное небо через люк в крыше. По вискам струятся слезы, но я не рыдаю. На это у меня просто нет сил. Я лежу и молю Всевышнего о смерти. С совершеннолетием меня.

_____________

*Абая – длинное традиционное арабское женское платье с рукавами.

**Гишуа – Тонкая черная накидка (газ-вуаль), полностью скрывающая лицо.

***Шела – шарф, которым арабские женщины покрывают голову.

****Гандура – традиционное цветное платье, украшенное вышивкой, которое носится под абаей.

*****Шальвары – широкие восточные шаровары, которые надеваются под Гандуру.

Глава 2

Через несколько минут дверь фургона снова открывается, и все мое тело превращается в камень. Я резко сажусь и подтягиваю к себе ноги, пытаясь дрожащими руками снова поправить абаю. Натянуть ее как можно ниже. А еще спрятать глаза. Отец говорит, что мои голубые глаза – мое проклятие, потому что для наших мужчин это экзотика, а в сочетании с невинным взглядом еще и вызов, желание присвоить. А мама рассказывала, что мой родной отец прятал мою мать от большинства мужчин. Что вне дома она всегда носила гишуа, чтобы ее глаз не было видно. Сейчас я понимаю зачем и тоже не отказалась бы закрыть лицо, шелы недостаточно.

– О, Аллах, что он с тобой сделал? – Лицо Инас перекосило от злости и боли.

Она кидается ко мне, но я быстро забиваюсь в самый дальний угол фургона, сжимаясь настолько сильно, насколько могу. Если бы только я могла исчезнуть…

– Тише, Амира, это я, Инас. – Она тянет ко мне руки, но теперь не резко, а потихоньку, боясь снова меня напугать. – Милая, я просто хочу помочь.

Она говорит тихо и нежно, тон ее голоса успокаивает, и я немного расслабляюсь. Позволяю обнять себя, хоть напряжение в теле все еще присутствует.

– Ну все, девочка. Все позади.

Инас гладит меня по голове, прижимая к себе, и я сосредотачиваюсь на ее сердцебиении. Считаю каждый размеренный удар, пытаясь мысленно попадать в ритм. Постепенно все вокруг обретает резкость, хотя до этого было такое ощущение, словно я погрязла в болоте по самую макушку и никак не могу вытянуть голову из грязи, чтобы сделать хотя бы один вдох. Сейчас же легкие понемногу раскрываются, позволяя мне дышать свободнее. Но внутренняя истерика снова сдавливает горло и начинает душить, отчего мои всхлипы больше похожи на икоту, а глаза покраснели от непролитых слез.

– Поплачь, Амира, легче станет.

Я бы и рада, но не могу. Что ж за напасть такая? Обычно мне достаточно увидеть, как женщина возится с маленьким ребенком, чтобы расплакаться от умиления. Я плачу над сериалами, книгами, фильмами. Если палец порежу – плачу. Каждый испуг вызывает такую же реакцию. Но вот сейчас, когда и сама понимаю, что надо бы, не могу. Мне жалко себя. Жалко так, что внутренности сжимаются и горят, но слез все так же нет. Состояние такое, будто вот-вот потеряю сознание или умру, но… Слез! Нет!

– Ох, бедная. Аллах покарает эту сволочь.

– Я сама это сделаю, – хрипло выдавливаю из себя.

– Не говори так, не бери грех на душу.

– Этот шакал сдохнет от моих рук! – категорично заявляю я.

Что ж, раз не получается плакать, буду злиться. Буду взращивать хоть какое-то чувство, которое поможет мне пережить этот ад. Инас открывает рот, но не успевает произнести ни звука, потому что рядом с фургоном раздаются голоса.