Екатерина Оленева – Суккуб для наследника (страница 4)
– Если бы ты только знала, как я скучаю, мама! Как мне плохо без тебя! Кажется, всё бы отдала только за одну возможность на миг услышать тебя! На миг прикоснуться.
Николь пыталась представить, чтобы сказала бы Сальма в ответ на её планы. Пыталась представить лицо матери в этот момент. Наверняка, та попросила бы её быть осторожной, беречь себя. Сказала бы, что будет любить её любой – даже тёмной, но всё же надеется, что она найдёт свою дорогу к свету.
«Во Тьме не бывает счастья. Жизнь возможна лишь при свете, дитя моё. Свет источник жизни».
Поцеловав пальцы, Николь приложила их к памятнику:
– Люблю тебя, мама. Буду любить всегда. Я пошла искать свой Свет.
Солнце клонилось к горизонту, когда, юркнув в старенький жук-нисан жизнерадостного жёлтого цвета, Николь повернула ключ в замке зажигания.
***
Бывают вечера, которые можно назвать идеальными. И небо над головой чистое, и деревья вдоль шоссе – стройные, и догорающий солнечный свет ясен и ярок, похож на янтарь. В воздухе разливается прохлада. В такие вечера хочется романтики. Хочется разговоров по душам, совместных прогулок, чтобы непременно – нежно держась за руки.
И поцелуев. Хочется поцелуев. Настоящих, чтобы не от губ, а от сердца.
Но совсем не романтические встречи ждали Николь впереди. И она крепко держала руль, не снимая ноги с педали – это давало хоть какую-то иллюзию контроля.
Район, который предстояло посетить, в народе прозвали Тёмной Стороной. Естественно, он имел дурную славу. Власти старательно делали вид, что здесь всё «о*кей», что ничего противозаконного не происходит. Бордели, притоны, стрип-клубы, бойцовые ямы – это всё так обыденно, поэтому ничего удивительного, что люди мрут, как мухи.
Честно говоря – куда чаще мух.
Если бы люди только знали, что все те, кого они считали «мифическими» существами, свивали в подобных местах свои гнёзда. «Тёмная сторона» была таковой в прямом смысле слова. Каждую ночь вампиры, фэйры, демоны охотились здесь, считая эти улицы своими законными угодьями.
Каждый раз, как Николь приезжала в стрип-клуб к сводному брату, у неё возникало ощущение, будто она окунается в нечто липкое, вязкое и грязное. Смерть и разврат выглядывали из каждого угла, точа клыки. А люди, тупое стадо, сами брели на убой, добровольно принося священный, божественный дар жизни, на пропитание тварям из сумеречных щелей.
В отличие от овец и свиней, которым хватало ума вопить от ужаса перед смертью, люди на собственный убой бежали охотно, надеясь на изысканное развлечение.
Дорога сузились. Продвигаться вперёд теперь можно было лишь на скорости не больше девяти миль в час.
Эта часть города сохранилась ещё с тех времён, когда по мощёным улочкам двигались не машины, а лошади. На современные скорости улочка была не рассчитала.
«Дети ночи» имели свои слабости. Как и люди, они не слишком любили перемены. Порой, обжившись в одном месте, не двигались с него столетиями.
Припарковавшись у чугунной ограды, Николь направилась к зданию с извитой неоновой вывеской кроваво алого цвета: «Тёмные мечты», – гласила надпись. Три широкие ступени вели ко входу, который охранял качок-негр. Не человек, сразу было видно, но для того, чтобы определить, к какому виду нежити он принадлежал, Николь не хватало опыта.
– Добрый вечер. Я – Николь Джанси. Доложите вашему боссу, что его пришла навестить младшая сестра.
Чёрные глаза равнодушно мазнули по ней, как по стене:
– Вам назначена встреча?
– Я могу приходить в любое время.
– Вам назначена встреча? – голосом бездушного автомата повторил негр.
Если сейчас сказать «нет», пошлют на хутор бабочек ловить.
– Да! Брат меня ждёт.
– О вас доложат. Ждите.
– Как долго?
– Сколько потребуется.
– Клоду не понравится, что меня заставляют ждать. Он будет недоволен.
Вампир скрестил руки на груди:
– Я сказал – ждите.
– Сколько?
– Сколько потребуется.
– Могу я, хотя бы, войти внутрь?!
– У вас есть пропуск?
– Нет.
– Тогда – нет.
Не оставалось ничего иного, как отойти в сторонку.
Ждать пришлось, впрочем, недолго.
– Николь Джанси? Идёмте.
Людей внутри было много: юноши, девушки, мужчины и женщины. Пахло алкоголем, конфетами, пылью и кровью.
Проводник подвёл Николь к уже знакомой комнате с занавешенной дверью, придержав перед ней занавеску:
– Прошу, – сказал он галантно.
Дверной проём заполняла тьма.
Сделав несколько глубоких вдохов, будто там, в темноте, даже воздуха не будет, Николь шагнула вперёд.
Она слышала шёлковый шёпот колышущихся от сквозняков занавесок. Во тьме из было много. Под ноги стелился ковёр. На нём, посреди комнаты, стояла огромная кровать под старинным балдахином.
И снова занавески – алые, просвечивающиеся насквозь; струящиеся, вздыхающие под невидимым ветром.
Плуобнажённый Клод возлежал на кроваво-красных подушках в окружении нагих женщин. Его красные, словно рубин, прямые волосы, алой рекой текли по рельефным мускулам, привлекая внимание. Картина показалась Николь столь же непристойной, сколь и приковывающей внимание.
Встречи с братом ожидаешь в иной обстановке.
«Он инкуб», – напомнила она себе. – «То, что по человеческим меркам аморально, по представлению их расы-племени, должно быть, норма?».
Инкубы и суккубы – воплощение аморальности и извращенности. Глупо ведь ожидать благопристойности в таком месте, верно? Но как себя не уговаривай, а контролировать кровь, приливающую к щекам от смущения, получалось плохо.
– Сестрица! Милый ангел!
Бархатный голос дуновением прошёлся по коже, словно изысканная ласка:
– Как мило с твоей стороны наконец-то навестить меня.
– Где ты берёшь такие винтажные сорочки?
Николь, как могла, старалась разрядить слишком пафосную атмосферу. Всё казалось нереальным, как павильон для съемки фильма.
– Тебе нравится? – облизал он алые губы.
– Подобные тебе даже в саване для покойника выглядят сексуально. А что касается твоего наряда, – Николь развела руками, – думаю, если пороюсь в сундуках на антресолях, смогу отыскать нечто похожие в гардеробе моей бабушки.
Клод засмеялся. Смех его растекался прохладным ручьём; играл, как пузырьки в шампанском – мелодичный, манящий.
– Ты соскучилась, маленькая сестрёнка?
– Ты сказал, что я могу прийти, если мне понадобится помощь или защита.
Лицо Клода приняло внимательное, заинтересованное выражение:
– Кто-то посмел угрожать тебе, мой ангел?