Екатерина Нечаева – На другой стороне лжи. Роман (страница 6)

Улучив момент, Лида тоже попыталась поговорить с отцом по поводу их дальнейшего совместного проживания, но разговор не получился, зато скандал назрел капитальный. Зловеще выплеснув под зорким взглядом жены «потом поговорим», он гордо прошествовал в «залу». Пока хозяева дружно напивались вместе с гостями, неразумная дочь заперлась в своей малюсенькой комнатке, наревелась до спазмов в животе, потом позвонила Юлечке, бывшей сокурснице по универу и на тот момент коллеге по работе, собрала самое необходимое и незаметно выскользнула из квартиры.

***

– Проходи, дочь, проходи, – Лев заволновался, и волнение это проглядывало в беспорядочных движениях, излишних шарканьях, дрожащем голосе. – Это ж сколько мы не виделись с тобой, а?

– Долго, папа, не виделись. Четырнадцать лет, – констатировала факт Лида, оглядывая комнату.

– И сколько тебе уже годочков? Никак сорок с изрядным хвостом? – невысокого роста, окатый, в меру упитанный, он всплеснул руками, разглядывая Лиду выцветшими глазками как бы исподтишка. – А мне вот всего семьдесят три. Хорошо сохранился?

Лев поворотился перед дочерью одним боком, потом другим. Ладно сидящие джинсы, аккуратно вправленная рубашка, без излишних трещин ремень выдавали в отце былую аккуратность, да и весь вид квартиры, несмотря на отсутствие новизны, говорил о приверженности почти идеальному порядку. Лида слегка улыбнулась, вспомнив, как в их совместное бытование тяга к спиртному никогда не мешала ему блюсти в доме строгий порядок. Она уже не могла сказать наверняка, пил отец при жизни с матерью или нет, но точно помнила, как мать, собирая вещи, ставила отцу в укор его «домашний перфекционизм».

– Да, за это время много чего изменилось, но ты, папа, не изменился, – не моргнув глазом ответила Лида так, как ждал от неё отец, – да и здесь почти всё по-прежнему.

– По-прежнему, да не по-прежнему! Диван обновили, ремонт кое-где сделали. Загляни в свою… – небольшая заминка по поводу принадлежности комнаты прервалась баском настоящей хозяйки квартиры, явившейся с блюдом, на котором дымилась курица, запечённая целиком:

– Каку таку свою? Давно уже нашу! Спальня там у нас. Спасибо, хоть записку оставила, а то б и не знали, что делать. «Поживу у Юлечки»… – дразнящий тон хозяйки не зацепил. – Телефон вечно не абонент, звони – не дозвонишься. Да, кстати, вещички твои в кладовке, место занимают. Забрать бы их, а то Львусенька не даёт выбрасывать, всё ждёт, что ты вернёшься… Ждунчик махровенький.

От «ждунчика» Лиду скривило. Жена же отца, по-хозяйски сморщив нос, зажмурилась и сложила губы в замысловатую фигуру, обозначавшую поцелуй. Лев предостерегающе поднял руку, но… затем ловко перехватил поднос и водрузил его посреди стола, возле с запотевшей бутылкой водки, успокаивая:

– Не кипятись ты, Мусенька! Ни к чему сейчас-то… – Лида вспомнила имя и нелепое, по-зверушачьи звучащее «Львусенька и Мусенька», но Лев уже переключился на дочь и не дал додумать: – Давай-ка, гостья дорогая, усаживайся, где удобнее, будем разговоры разговаривать.

Лида не знала, где ей будет удобнее, и потому села ближе к выходу, лицом к пышущему цветами окну. У неё не было сомнений, что этот цветник – дело рук отца, и, наверное, в её бывшей комнате, где она прожила тридцать лет, тоже всё цвело и благоухало, но желания туда зайти не возникло. Она понимала, что это уже другая комната, другая энергетика, даже другой пейзаж за окном, голый, без огромного, упирающегося в окно ветвями старого тополя, в очертаниях которого по ночам она часто угадывала разных животных. А ещё по нему мальчишки залезали, чтобы заглянуть в её окошко, а после с топотом и шумом спрыгивали на асфальт, тут и там вспоротый корнями пожившего вволю дерева. Она только сейчас поняла, что возле подъезда, вместо необхватного великана, ронявшего летом груды пуха во двор, стоял высокий потрескавшийся пень, облепленный со всех сторон молодыми побегами, вразброс торчащими из-под постоянно кем-то скидываемой шапки снега.

Гостья обвела взглядом комнату. Тёмно-синие грубоватые шторы были не из её жизни – раньше здесь висели более светлые, только тюль остался тот же, лёгкий, мелкой полоской спадающий вниз. Потом заострила внимание на старом, ещё советских времён, серванте, в котором по-прежнему стоял японский чайный сервиз тонкой работы, остатки бокалов нежного чешского хрусталя и симпатичного рисунка столовый набор, купленный мамой. Всё это выглядело незыблемо и придавало уверенности, но был один нюанс: среди чайных пар и тарелок затесались безвкусные безделицы в виде ангелов с топорными лицами и претензионных слоников и черепах, несущих на себе горы злата и серебра, но верхом внутреннего возмущения Лиды стала кукла со слащавым лицом и безумными глазами. Простоту и изящество предметов, наполнявших полки серванта, съела безвкусица и пошлость. Лида мелко вздохнула, перевела взгляд на отца и, увидев его довольство, успокоилась. В конце концов, это уже не её дом.

Маруся, перестав хлопотать, уселась напротив мужа. Она придавала особое значение визиту гостьи и горела желанием скорее поставить её на место. Лида до сих пор была отчасти хозяйкой этой жилплощади, имея в собственности половину, и этот факт не давал Марусе покоя, вызывая видения неблагополучного будущего. Мучаясь вопросом, что же будет после смерти Льва Константиновича, она не раз рисовала в воображении жизнь без него, и каждый раз мутной пеной всплывал делёж квартиры. А делить тут было нечего – старый дом, потрёпанный временем, вряд ли будет пользоваться спросом. Оставалось надеяться, что его однажды определят под снос, и она всё-таки станет единоличной хозяйкой собственной жилой площади.

Несмотря на то, что с дочерью Льва Маруся равнялась годами, она чувствовала свою ветхость в сравнении с ней. Пряча восхищение и зависть, женщина с тревогой смотрела на её ангельское точёное лицо и стройную фигуру. Ей было невдомёк, как разговаривать с этой, будто сошедшей с картинки, особой, и внутри зрела злость, оплетая душу и вынося мозг, строящий блицкриги по захвату территории.

– Ну, что сидим, носы повесили? Налегаем! Давайте салатиков, горяченького, и выпьем за долгожданную встречу живительной влаги, – Муся налила сначала мужу, всем видом показывая уважение и почёт, потом плеснула гостье и медленно, глядя на льющуюся жидкость, нацедила себе.

– Спасибо, я… не пью… – Лида отставила в сторону рюмку и неуверенно положила себе салат. Аппетита не было, как не было и желания продолжать встречу, грозящую обернуться попойкой. – Я ехала пообщаться, поговорить, узнать, как у тебя дела, папа, как здоровье… Счастлив ли ты…

Весенний ветер распахнул форточку на старой деревянной раме, ловко закадрил лёгкие полупрозрачные шторы и замер возле стола. Лев смутился, раскраснелся, как мальчишка, всплеснул руками, утихомирив набежавшую от последней фразы слезу. Маруся, сморщив лицо, ехидно усмехнулась, смородиновые бусины глаз блеснули, потемнели, рот искривился, и посыпались слова, распиленные на мелкие в занозах щепки:

– Ты что, и отца не уважишь? Одну-то можно было и выпить без бахвальства. Не пьёт она, кочевряжится! А мы, думаешь, пьём? – она выдержала паузу, ожидая, что Лида вступит в разговор, и не обращая внимания на побелевшего от испуга мужа. – Праздник у нас сегодня, ты приехала. Вот, как могли, старалися… а ты нос воротишь, посуду от себя двигаешь. Не пьёт она!

– Муся, ну что ты завелась, – Лев изо всех силёнок сглаживал назревающую бурю, – давай тихохонько, по-семейному посидим, поговорим. Ну, не пьёт человек, и что? Она, может, и мясо не ест и в бога верит. Что теперь-то? Мы ж ничего о ней не знаем, Муся.

– А она? Разве она что-то о нас знает? Ладно я… Чёрт с этим! А ты? Родной отец! И четырнадцать лет ни слуху, ни духу! – Маруся с силой воткнула нож в остывающую курицу, залпом влила в себя водку и вошла в раж: – Если с тобой что-то случится, где я её найду? И живёт невесть где, и телефон не абонент. А потом меня же и обвинит, что не сообщила о…

Осёкшись на слове «смерть», Маруся налила себе ещё водки, чокнулась с бутылкой и лихо замахнула вторую.

– А что со мной случится? – встревожился Лев. – Я здоров, чувствую себя отлично, а если болею, то только с похмелья. Не понимаю, куда ты клонишь… Давай просто посидим, поговорим с человеком. Не зря ж она ехала.

– Да не развалится, что приехала, хоть зря, хоть не зря. Ишь краля какая! Пусть посмотрит, как мы туточки живём, в наших хоромах, – Маруся говорила, вытягивая губы и зло щуря глазки. Заметив пустую тарелку Льва, она подскочила, резанула по курице и закинула ему кусок с золотистой корочкой, смачно полив соусом. – Что-то ты ничего не ешь, дорогой. Давай-ка налегай!

Гнев по отношению к Лиде сменился на суровую милость к мужу. Выплеснув всё из себя, Маруся тяжело присела на стул, облокотилась и уставилась, не моргая, на Львусю. Лида сидела притихшая. Её не столько задели слова этой женщины, сколько то, как они говорили в её присутствии! Словно её не было здесь, словно она была невидимым застывшим возле стола ветром, или размазанным по тарелке отца соусом для курицы, или безжалостно вырубленным тополем. Захотелось домой, в пространство простых и строгих линий, в умеренность цвета и некрикливость тонов.