Екатерина Насута – Ведьмы.Ру (страница 64)
На голос дяди Жени твари, до того притворявшиеся мёртвыми, вдруг зашевелились, заёрзали, словно разом испытав преогромное желание выбраться.
— Эй, эй… они… выползти хотят.
— Хрен им… ты иди, давай. А я тут пока… почарую. Эх, пятьдесят пять… надо было смотреть на этикеточку… на этикеточку всегда смотреть надо. Ну что, погань некромантическая, давай, яви себя…
Последнее, что Данила увидел, это как дядя Женя подносит к губам купюры, а потом, сделавши глубокий вдох, выдыхает на них то ли пыль, то ли туман. И туман этот обвивает стопки денег, а потом собирается клубочком.
И клубочек этот падает на пол.
И катится…
Катится… Данила едва успел в сторону отскочить. Главное, бутылки звякнули и задрожали, едва не выскользнув из рук.
— Крепче держи! — рявкнул дядя Женя. — И тележку не забудь!
— А вы…
— А я пойду вон… подобное к подобному, тьма к тьме… и ты это, бутылки не урони, слышишь⁈
Данила успел метнуться к тележке, в которую бутылки и сунул. Так… а дальше куда? Он собирался одежды подыскать, даже заглянул в пару бутиков, где обнаружил, что одежды не сказать, чтоб много осталось. То ли магмодифицированный хлопок особо привлекал мышей, то ли было у них некоторое предубеждение против моды, но всё, что удалось найти — полдюжины футболок и джинсы в количестве трёх пар. И то не факт, что подойдут…
Так, ладно.
Одежда — это ерунда. Надо ведьмака найти…
— Данила! — донеслось откуда-то со стороны касс. — Дядя Женя! Ау!
— Ау! — заорал Данила с каким-то непонятным облегчением. — Ту я…
Глава 27
События получают логическое продолжение
— Да ерунда, — Физечка заглянула в тележку. — Я прикажу своим подданным, и они всё вынесут! Донесут!
— Главное, чтоб не пожевали по дороге, — заметила Ляля. — И если так, то пусть несут побольше. Там вон в магазине ещё много всего осталось.
Ульяна прикусила губу, чтобы не сказать, что это всё ну очень на мародёрство смахивает. А это неправильно. Категорически.
Или…
— Это да, это тоцно… надо только направление указать, — Физечка нахмурилась. — А то ведь не туда направишь, исци потом свою колбасу по всему городу.
— Нам самим бы отсюда убраться. Пока военные не опомнились. И лучше бы незаметно, а то не хватало, чтоб эти броневики к дому подкатили, — Ульяна обняла себя руками, пытаясь хоть как-то успокоиться. Её слегка потрясывало. И злость, которую она вызвала, чтобы приказать мышам, никуда-то не делась. То ли злости было много, то ли колдовство это, принцип которого упорно ускользал от понимания, взяло меньше, чем надо, главное, злость эта осталась. Там, внутри. И шевелилась. И нашёптывала, что она, Ульяна, всегда-то была честным человеком, а теперь соучаствует фактически в ограблении магазина. И кто в этом виноват, спрашивается?
Мелецкий.
Стоит вот с глупым видом, такой прямо бесячий весь. Особенно уши. И главное, умом Ульяна понимает, что виновата она не меньше, а то и больше, но реально же бесят.
Уши.
И не смотреть на них не получается.
— Дядю Женю надо найти, — Ляля тоже поглядела на Мелецкого. — Значит, он колобка сделал?
— Я как-то колобка иначе себе представлял, — сказал тот и за ухо себя дёрнул. Может, потому они и оттопыренные? Из-за этой привычки дёргать?
— Ай… в сказках вообще всё врут… Уль, постарайся почувствовать дядю Женю.
Пока Ульяна чувствовала лишь раздражение, которое не думало развеиваться, и ещё стыд — мимо ног чешуйчатой рекой текли мыши. Точнее двумя реками. Одна уходила вглубь магазина, другая возвращалась оттуда, уже гружёная. И на мышиных спинах, покачиваясь, аки на волнах, плыли жёлтые круги сыра, вакуумные пачки с ветчиной и колбасами. Мелкими рыбёшками, поблескивая металлом боков, проскальзывали банки с икрой и паштетами.
Так.
Это проклятье. Не надо его слушать. И еду совершенно точно спишут. А Ульяна икру сто лет не ела. Но надо не про икру думать, а про дядю Женю.
— Как? — спросила Ульяна. — Я не понимаю.
— Просто почувствуй.
Ага. Просто живи легко и радостно, и не живи тяжело и грустно. Отличный совет.
— Тараканова, с тобой всё в порядке? — Мелецкий перестал терзать уши. — По-моему, у неё такое выражение лица, что…
Ещё и к выражению лица придираются.
Так.
Сосредоточиться. Она же умеет сосредотачиваться? Её всегда хвалили за старательность. Просто больше не за что было, а вот старательности в Ульяне с избытком. Только сейчас она куда-то взяла и подевалась. Ничего. Ульяна справится.
Всю жизнь справлялась и теперь сумеет.
Мышиная река вздыбилась и с горба свалилась огромная упаковка бумажных полотенец. Чтоб… так. Вдох и выдох.
— Тараканова, если не получается…
У неё никогда и ничего не получалось с первого раза. Вот у Мелецкого — другое дело! Может, с точными науками он и не очень ладил, но вот практика. Дюбое заклятье, любое плетение выходило почти сразу. И он всегда воспринимал это, как должное.
И все вокруг тоже.
И за эту лёгкость прощали Мелецкому, что характер его, что прогулы, что… нечестно! Она тоже хочет, чтобы легко, играючи.
И получится!
У Ульяны получится. Почувствовать дядю Женю? Дядю… да она ещё не привыкла к мысли, что у неё есть дядя. И кузены с кузинами, и вообще родни куча. Только где эта куча была…
Так.
Проклятье.
Сила колыхалась, колобродила, не даваясь в руки. Дыхание. Ульяна, когда ещё надеялась, что станет магом, пусть не слишком сильным, средненьким даже — она никогда не обманывалась насчёт способностей –училась медитации. И дыхательным упражнениям, которые должны были помочь развитию внутреннего энергетического ядра. Тогда ядро упорно не развивалось, а вот сейчас знания пригодились.
— Уль, ты… — Ляля вдруг поплыла, превращаясь в дрожащее сине-зеленое пятно.
А вот Мелецкий огнём вспыхнул. В этом виде он, пожалуй, даже нравится. Сугубо умозрительно. И ушей не видать.
Так, надо не про уши Мелецкого думать, а дядю Женю…
И сила, точно только и ждала этой подсказки, крутанулась и устремилась куда-то вперёд. Ну и Ульяна за ней тоже устремилась. Мелецкий — за Ульяной. И Ляля…
— И куда вы все попёрлися, — возмутилась Эмфизема. Она-то воспринималась пятнышком мрака, но таким, не раздражающим, а вполне себе домашним.
Никитка… да, его Ульяна тоже видела. Причём огромным, размером даже не с волка — с молодого медведя, которого почему-то смяли и вылепили шпица.
Концентрированный, стало быть.
А сила тянула.
Влекла.
И Ульяна, кажется, перешла на бег, потому что рядом с дядей Женей — он представлялся крупным таким облаком серо-бурой энергии — возникла другая сила. Чёрная-чёрная.
Гадкая.
— О, — этот голос развеял видение и всё-то погасло, а сила развеялась и с нею ощущение собственной, Ульяны, власти. Ну и злость тоже ушла, что хорошо. — Племяшка. Осваиваешься? Глянь, чего нашёл.
Дядя Женя, склонившийся над витриной — на этом островке торговали вейпами — разогнулся. В одной руке он держал синенькую коробочку. В другой — красную.
От обеих несло тьмой. И главное, именно сейчас Ульяна не столько видела, сколько ощущала эту вот чуждую, выводящую из равновесия силу. Её отвратность. Её глубокую неправильность.