Екатерина Насута – Ведьмы.Ру 3 (страница 89)
— Но не всем это понравилось, — проворчал Наум Егорович.
— Верно. Люди… порой странны весьма, — Калина Врановна коснулась стены. — То одно им не по душе, то другое. Нашлись такие, кто сказал, что утратил Кащей свою силу. А значит, не след его более бояться. И такие, кто увидел на месте его жены любимой свою дочь или вот ещё иную родственницу, через которую многое получить можно было бы. Жена же Кащеева понесла. Сына ждали, наследника. Или дочь, которую он любил бы не меньше жены. Ибо понимал Кащей, что чудо это великое, милость богов дарованная, ибо тому, кто есть сама смерть, тяжко жизнь подарить. Что, может, и не будет у него другого дитяти.
Она снова замолчала, глядя, как расползается по стене позёмка ледяная. А люди, живые, на той стороне, ёжились. И кто-то истошно завопил, требуя выключить кондиционер.
— Ей немного уже доходить оставалось, когда случилась беда. Я не знаю, как не знала и матушка, и бабушка моя… то ли чашу с ядом поднесли молодой княгине, то ли платок отравленный, а может, бусы проклятые. Но одним утром очнулась она и закричала она страшно, как птица раненая. И на крик тот криком Кощей откликнулся. Бросился он к любой своей, да понял, что отходит она, а с нею — и дитя нерождённое. Боль его была столь велика, а страх остаться одному и вовсе необъятен. Именно поэтому и сотворил он то, что сотворил… он и прежде поднимал мёртвых, но те знали, что мертвы. И маялись средь живых. Он же пожелал сделать так, чтобы не вспомнила княгиня о беде, и дитя его было, если не живым, то почти… силу отдал он, какая только была. Но и её не хватило. Тогда собрал Кащей жизни. Сперва тех, кто был близ княгини, после тех, кто в тереме оставался. Не искал он виновных и невинных, не делил, но собрал души, до каких только дотянулся… но и их оказалось мало. Взял он и дальше…
— Вот поэтому и не люблю некромантов, — пробурчал Женька. — Вроде человек человеком, а потом раз, мозги перемкнуло и всё.
— Будто с такими, как ты, братец, легче, — Калина Врановна глянула с насмешкой. — Сила, она сила и есть. Когда её немного, то и великих бед натворить тяжко. А вот когда её и избытком… не осталось живых в Китеж-граде. Но открыла княгиня глаза. И дитё родила. Детей. Дочь да сына. Взяла на руки, заглянула в глаза чёрные, Кащеевы, да и поняла всё, как есть. Что не жить ей человеком, что мёртвое, сколь ни корми его, живым не станет. И тогда-то приняла княгиня решение. Сказала, что нельзя ей, да и Кащею тоже, средь живых быть…
Кто-то там, в мире живых, упал в обморок.
А вонь вдруг ослабла, точнее переменилась: больше запах не казался столь уж неприятным.
— Тогда-то и поставлен был терем каменный. И потекла река-Смородина, миры разделяя, чтоб живые более не беспокоили мёртвых и наоборот. И где-то там, на мёртвых землях, ещё стоит Китеж-град. И озеро держит ладьи, кормит чаек да людей. Звенит вечная ярмарка. Там распахнуты ворота, с радостью принимает город новых гостей. Правда, случаются те редко, потому что далеко не всякому дано так далеко за реку зайти. Но те, кто бывали, говорят, что сидит на троне князь-Кощей, а подле него — любимая жена. Что правят они мудро, по закону. Когда утомлюсь среди живых быть, тогда, может, и сама погляжу, проверю. Услышу, как оно на самом деле было.
Правда, сказано это было без радости. Видать, не тянуло Ягинью в мёртвые прекрасные земли.
— А дети… что с ними стало?
— Княгиня, поняв, что случилось, душу свою меж детьми разделила. Будь ребенок один, хватило бы, чтоб живым сделать. Ибо и боги, и мир не посмеют перечить, когда мать себя отдаёт. Да только двое их. Вот каждому и досталось по половинке. А детей Кащей ведьме отнёс. С тех пор мы всех ведьм за сестёр почитаем.
Глянула на Женьку хитро.
— Или вот за братьев, коль уж уродился. Ведьма тогда крепко своей силой подсобила. Душа душой, да вот одной бы не хватило. Она же зачерпнула, сколько было, от мира да источника и подарила детям… — Калина Врановна положила руку на грудь. — Тогда и появился дом на берегу реки-Смородины, который одним окном на мир живых глядит, а другим — на мёртвый. И мост поднялся, через который пройти любой способен, да вот в одну лишь сторону. И редко у кого души хватит, чтобы вернуться… так мы и живём с той поры. Сидим в тереме, ждём, не появится ли богатырь. Коль найдётся такой, который силён душой да ярок, так и хватит его огня, чтоб двоих удержать. Тогда и мне будет дано право на жизнь человеческую. День в день, час в час…
— И умерли они… — начал было Наум Егорович.
— Верно. Так оно и будет, — кивнула Калина Врановна. — И не гляди, ведьмак. Отец мой тоже не всегда Лешим был. Мог бы и умереть, но вместо этого душу отдал, нелюдью стал, чтоб за мной приглядывать. Рано его приговорили люди недобрые. А матушке потому пришлось мир живых оставить, потому как без его души в нём ей заказано. Да и подле меня она быть боялась. Но то моё, другое. Что до сына Кащеева, то и для него сыскался способ. Ведьма посадила его на лопату да в печь сунула.
— Радикальненько.
— Жар земного пламени обнял и согрел младенчика, и сердце его огнём наполнил, которого хватило надолго. И после уж, взрослея, с огнём этим и учился сын Кащеев с силою управляться. Учился жить живым, а не мёртвым. А как срок пришёл, то подросла и дочь ведьмина. Тогда взял он её в жёны…
— Тут и сказке конец, — проворчал Наум Егорович.
— Не совсем. Скорей другой сказки начало. Свой сын у Кощеева сына родился. Дитя, оно в теле матери долго зреет. И не только кровь берет, но и души частицу. Вот во внуке Кащеевом и стало живого больше, чем мёртвого. А в его сыне — и того больше… а там и вовсе уснула сила злая.
— Но теперь проснулась?
— Не теперь. Сила, она, как слово, из книги вовсе не вычеркнешь. Что-то недоброе случилось или с ним вот, или с отцом его, или с матушкой. Что-то такое, заставившее силу проснуться, выбраться из небытия. И мёртвой вновь сделалось больше, чем живой.
— То есть, — уточнил Наум Егорович исключительно для своего понимания. — Это скорее прапраправнук Кощеев…
— Сын. Их всех, когда появлялись, называли так. Сын Кощеев… а уж эти «пра» я и сама не сосчитаю.
— И что ты собираешься с ним делать? — пожалуй, именно этот вопрос и должен был интересовать Наума Егоровича больше прочих.
— Заберу. Туда, где его сила не навредит ни ему, ни прочим. А там дальше видно будет…
— За реку Смородину, — проворчал Женька. — Да за Калинов мост…
— Вот видишь, дорогой братец, ты сам всё и ведаешь… заглядывай в гости, коль охота будет.
— Да как-то… пока не тянет.
Калина Врановна звонко рассмеялась.
— Ну что ж, моё дело малое — пригласить. Что ж, слово сказано, теперь надо, чтоб и дело было сделано. Идём.
А после толкнула легонько стену, та и осыпалась серебристым крошевом.
Глава 38
В которой зло испытывает некоторые трудности
Глаза покраснели.
Они давно уж чесались, и целители лишь разводили руками. Мол, причина не в физиологии вовсе, но исключительно в области психосоматики. Мол, изводит он себя работой.
Нервы опять же.
А вот если бы он не нервничал и больше отдыхал, то и само прошло бы. Нет, выписывали какие-то капли, должные облегчить страдания, только от тех капель зуд не унимался. По ощущениям и вовсе будто сильнее делался. И голова ныне тяжелая.
Но ничего. Справится.
Он честно не хотел пользоваться зельем, однако то давало хоть какое-то облегчение. И потому теперь Хозяин, не выдержав, плеснул себе от души. Руки дрожали.
Милочка… Мила-Мила-Милочка… Людмила.
По-хорошему, её давно следовало убрать бы. А он тянул. И отнюдь не из-за одной лишь её полезности, хотя этого не отнять. Пользы Милочка приносила не мало. А её хладнокровие, трезвый расчёт и амбиции импонировали. Сдержанность опять же.
И полное отсутствие морали.
Редкое сочетание качеств. Плюс инициативность, но в разумных рамках. В этой жизни и исполнителей толковых днём с огнём не найдёшь, а уж таких, которые будут и работать, и думать, вовсе…
Нет, тяжело думать. Мысли, что камни. Решение ведь принято ещё в тот раз. Почему тогда оно кажется неправильным? Он и вправду ошибся? Или всё-таки нервы?
И если не убирать Милочку сейчас, то…
— Вызывали? — Милютин вошёл без стука.
— Что там? — Хозяин с радостью отвлёкся.
— Да суета и беспорядок, как обычно. Сами знаете, не бывает переезда, чтоб без накладок. То машины не те подали, то бумаги потерялись, то ещё какая ерунда. Народ суетится. Лев Евгеньевич возмущается, и главное, он реально слегка свихнулся. Или не слегка… — Милютин замолчал. — Тут… такое дело… оно вроде и не ощущается, но как убрался за границу, прям дышать легче стало. К утру основное вывезут. Люди…
От Милютина воняло потом.
Раньше Хозяин ощущал запахи куда слабее. А теперь вдруг появились, все и разом, будто нос заработал. От стола несло деревом и клеем. Химией какой-то. От бумаг — бумагами. И снова химией. А вот от Милютина — лесом и потом. Причём второй запах пытался маскироваться, прикрываясь ароматом дорогой туалетной воды, но тот сползал, словно снег с пригорка, и тогда смрад больного человеческого тела делался почти невыносим.
— Надо будет отбор проводить. Потом уж, как подуспокоится всё. Многие производят впечатление не слишком… адекватных, — Милютин говорил медленно и слова подбирал тщательнейшим образом. Да и прямо он даже здесь не рисковал.