Екатерина Насута – Ведьмы.Ру 3 (страница 21)
Таракан, Николай Олейников
Глава 8
Где речь о мыслях, действиях и подростковой дури
Ульяна посмотрела на Стасика.
И на девушку, которую уложили на соседнюю кровать, в очередной раз произведя перестановку в доме.
— Марго… она… она такая… — Элька заломила руки. — Ей, наверное, в больницу надо.
И Стасик, и Марго выглядели так себе. Но если Стасик казался просто приболевшим, то Марго производила впечатления человека, который вплотную подобрался к черте. Она даже не исхудала, словно истаяла изнутри, сделавшись какою-то полупрозрачной.
— Нельзя ей в больницу, — произнесла бабушка. — Иди-ка, детонька. Тут уж наше дело. Ляль, принеси воды. А ты, Улечка, давай. Не устала?
— Не знаю.
Наверное, устала. Она помнила, как творила магию, которая была очень странной и нелогичной, не поддающейся расчётам, хотя всегда говорили, что главное в магии — это расчёт и точность. А Ульяна просто пожелала… и потом она ещё немного пожелала, чтоб сны не были злыми.
Чтобы в них, раз уж так получается, исполнились заветные желания.
Чтобы…
А пожелав, уснула сама. И проснулась уже в автобусе, причём, её обнимал Мелецкий. И его огненная сила окутывала Ульяну тёплой шалью. Эта сила и не давала замёрзнуть.
Так они и ехали.
А потом приехали и вот теперь в доме оказались.
— Это хорошо, — сказала бабушка и, развернув Мелецкого, велела: — Иди-ка. И Васеньку вон возьми. И братца своего… за Никиткой опять же пригляньте.
— Почему хорошо? — Ульяна подавила зевок.
— Потому что у любой силы край имеется. И его надо чувствовать, чтоб себя не потерять. Ведьмовская тем и опасна, что не ты над ней хозяйка.
— А она надо мной?
— И она не над тобой. Это как река внутри, — бабушка откинула прядку с бледного лица, но девчушка даже не шелохнулась. — Вода сама по себе течёт, но ты можешь взять столько, сколько зачерпнуть сумеешь. И удержать. Зачерпнёшь слишком много, тогда-то и черпак обломится, и сама в эту воду ухнуть можешь. Станешь частью реки.
Какие-то ассоциации нехорошие возникли о том, как люди частью реки становятся.
— Это… жутко.
— Вода, она такая, — Ляля притащила чайник с водой. Поглядела на девицу, на Стаса и вздохнула. — На обоих не хватит… слабая я.
— Скорее уж привыкшая думать, что ты слабая, — фыркнула бабушка. — Давай уже, лей…
И вода потекла.
Вот прямо на лоб Марго, которая даже не дрогнула.
— А мне что делать? — спросила Ульяна.
Делать не хотелось ничего.
— Смотри, — бабушка склонилась над изголовьем. — Постарайся увидеть, что с её даром. Она ж магичка…
Легко сказать.
А как увидеть? Глазами Ульяна смотрит, только видит лишь воду, которая против логики всякой льётся и льётся, но постель не пропитывает, а стекает на пол, где и собирается чёрною лужей.
Если же глаза закрыть?
Точно.
Вода — синяя, искристая, как будто не вода, но живой лунный свет. Он выходит от рук Ляли, касается мёртвого камня и тает… камня?
Мёртвого?
Нет, это Марго. Она живая. Она дышит, но… почему тогда видна, словно мёртвый камень? Или… да, точно, просто жизни в ней осталось немного. Там, внутри, дрожит искорка зеленым огоньком. Какая крохотная. Такую и тронуть страшно, но не трогать — ещё страшнее. Вдруг да погаснет?
Искорка пляшет, кланяется.
И звенит.
А ещё она тянется к лунному свету, но тому сложно пробраться сквозь камень. Камень — не сама девушка, но оболочка вокруг неё. Плохая.
Дрянная даже.
И Ульяна тянет руку, касается этого камня. Чуть надавливает, позволяя многим трещинкам разбежаться по поверхности. И сквозь них уже лунный свет попадает внутрь. И тело девушки наполняется мягким свечением, а с ним и теплом. Тепло это окутывает огонёк, и тот перестаёт дрожать.
— Вот умница, — сказала бабушка. И Ульяне радостно слышать похвалу.
Мама…
Не надо о ней, потому что проклятье внутри тотчас оживает и вспыхивает, нашептывая, что этот огонёк, что он… какой смысл на него тратиться? Девица того и гляди помрёт. Так чего уж играть в спасателей. Кто она вообще такая, эта Марго? И почему Ульяна должна тратить свои силы…
Можно ведь и наоборот.
Забрать эту искорку. Ульяне пригодится. А Марго… она была в плохом состоянии. И умерла. С людьми случается умирать. Искорка же… это плата за помощь Ульяны.
Она одёрнула руку раньше, чем проклятье потянулось к огоньку.
— Я… я же могла убить её, — в глазах ещё темнота, и бабушка в ней сияет сотнями огней. — Могла бы…
— Я бы не допустила, — бабушка покачала головой. — Я же тут. Но ты и сама отлично справилась.
— Там, внутри… я начала думать плохо, — Ульяна посмотрела на спящую. Ляля теперь поливала водой Стасика, что-то напевая под нос. И даже не нужно было зажмуриваться, чтобы увидеть, как меняется цвет воды. Из белого становится мутным, грязным каким-то. — Что… зачем тратить силы. Что… она обречена…
— Была бы. В больничке.
— И что я могу забрать её жизнь и силу. Я и вправду могла?
— Могла.
— И что бы тогда…
— Тогда сил стало бы больше. Но ты же не забрала. Удержалась.
И что, теперь гордится этим? А сразу нельзя было предупредить? Тогда Ульяна не стала бы и рисковать. Или… в этом дело? Она не любит рисковать. Но это же неплохо, быть осторожной? Особенно, если дело касается чужой жизни?
Или всё-таки…
— А Стасика тоже… надо? — страх парализовал, потому что проклятье никуда не делось. Вон, ворочается, ворчит, подбивая сделать всё иначе.
Назло.
Так, чтобы они все поняли, увидели, какая Ульяна. И чтобы осознали, что это из-за них. Из-за того, что они её бросили. А теперь вот явились, родственнички любящие, и хотят чего-то.
Ульяна ведь не обязана на чужие хотелки растрачиваться?
Дар ведь не просто так. Река? Любую реку можно до дна вычерпать. И если тратить попусту, то её собственная река обмелеет. И как тогда? Помирать? Нет, надо иначе. Даже не обязательно убивать. Просто отщипнуть капельку там. И тут. И у каждого. От них не убудет.
А ей должны.
Все они.