Екатерина Насута – Некромантия и помидоры (страница 18)

Тумилин вот от этих рассказов отмахивался, мол, прошлое – это прошлое, зачем вспоминать чего-то там, тем более мрачное. Думать надо о будущем и исключительно в позитивном ключе, потому что так Зинаида создаёт проекцию своей жизни.

- Помню, что было больно. А меня заставляли вставать. Ходить. Я не хотела. И отец повесил качели. Там, на яблоне. И сперва он возил меня на коляске. И мне нужно было лишь подняться и пересесть на доску. Потом часть пути я начала проходить. Условие. Десять шагов и катаемся. И потом ещё десять… и так, пока однажды я не прошла половину пути. А потом и весь. И всё равно…

Яблоня ещё стояла, там, на въезде в посёлок. Старое дерево чуть наклонилось, потянулось к земле, но было ещё крепким.

- А где ваш отец?

- Умер. Через три года после моей свадьбы. Ему Тумилин никогда не нравился.

- А вам?

- Мне? Когда-то я была им очарована. Он такой… видный. И всегда умел производить впечатление. Да на меня и несложно…

- Почему?

Странный вопрос. А ещё более странно, что Зинаида задумалась над ответом.

- Наверное, потому что я никогда особо не умела ладить с людьми. Да и они не стремились ко мне. Есть вот такие, как ваша племянница. Светлые. И лёгкие. Которые всегда и со всеми найдут общий язык. А есть, как я. Не представляю, как подойти к другому человеку, заговорить… или вот… - она пожала плечами, а потом поспешно слизала каплю мороженого.

Сладкое.

Ванильное и в вафельном рожке. И она тысячу лет уже не ела мороженое.

- У меня были приятельницы. И как-то даже компания сложилась. Собирались. Играли во что-то, гуляли… танцы там, клубы тоже, но не особо часто. На это деньги нужны, а их ни у кого и не было. Просто компания. Но и в ней я держалась как бы в стороне. Привыкла, что всем интересны другие девушки.

Если идти неспешно, то дороги до яблони хватит, чтобы рассказать. Главное, собеседник попался на диво понимающий. Не торопит, не перебивает вопросами. Спокойно слушает её нытьё.

- А тут он… весь такой… с цветами при каждой встрече. С прогулками… он однажды нанял теплоход и мы всю ночь катались по реке. Вдвоём. На огромном, как мне казалось, корабле. Он читал стихи. Я… я слушала и сочиняла сказку про нашу будущую жизнь. С женщинами такое случается. Мы вообще охотно верим в сказки.

Кивок.

- Мороженое тает, - сказала Зинаида.

- А… да, я вот…

Капли мороженого с руки Рагнар слизал.

- Извините. Как-то давно…

- Не ели мороженого?

- И это точно.

- Бывает. Потом он познакомил меня с матушкой. Сказал, что её мнение много значит. Я волновалась. А она оказалась такой… одновременно и совершенно роскошной, и в то же время удивительно чуткой. Мы много говорили, обо всём на свете… и даже начали обсуждать свадьбу. То, что мне нужно сменить гардероб, переехать… и учёбу можно бросить. Но тут я не согласилась. Я папе дала слово. И так… хорошо, что оставался лишь год. Она как-то сразу и отступила, когда поняла, что я настроена серьёзно. Помогла устроиться на практику в свою фирму. А после и вовсе на работу взяла. Говорю и чувствую себя неблагодарной сволочью.

Рагнар что-то проворчал, но что именно – не понятно. А и не важно. Зинаида ведь не для него рассказывает. Для себя. С каждым произнесённым словом легче становится, будто до того они сидели внутри и жить мешали. А теперь вот она их отпускает.

Или, правильнее сказать, освобождает?

- Потом была свадьба. Красивая. Стильная. Про неё даже в каком-то журнале писали. Мы зажили в любви да согласии. Мне так казалось. Я занялась обустройством нашего дома… попыталась, потому что мне мягко сказали, что это дело лучше доверить специалистам. Работа? Зачем мне работать. Моё дело – радоваться жизни.

И ведь верила же Зинаида во всю эту чушь.

- Правда, как-то постепенно из этой жизни исчезли все старые знакомые. Новыми почему-то не получалось обзаводиться. Да и Тумилин был против. Мол, надо думать о семье, а не о подругах. Хотя сам частенько мог пропасть и на день, и на два… у него не друзья, а бизнес-партнеры. Это другое.

Странно так. Злости нет. Только жалко себя, наивную.

- Впрочем, где-то через год-полтора после свадьбы я забеременела. И беременность была очень тяжёлой. Я почти всё время провела в медицинском центре.

То токсикоз, когда тошнит даже от мысли о еде, и дичайшая слабость в придачу. То, наоборот, постоянное чувство голода, которое и во сне не уходило.

Отёки.

И проблемы с почками. А под конец – и с печенью, которая что-то там неправильно вырабатывала, и от этого жутко чесалась кожа. Так, что Зинаида всерьёз раздумывала, не попросить ли, чтобы её привязали к кровати.

- Тумилин заглядывал редко. У него были дела. А вот Эмма Константиновна каждый день навещала. Привозила чаи свои, напитки. И от них становилось легче. Наверное, если бы не её поддержка, я бы вообще не пережила это всё… потом появились дети. И вообще стало ни до чего. Тумилин был против нянек. Детей должна растить мать, а не какая-то посторонняя особа. Так он говорил. А их двое. И появились раньше срока. И тоже хватало всего. Тревожные, спали мало, минут по пятнадцать за раз. Я думала, что свихнусь. Но нет… отец приехал помогать. Тумилин пытался и его выставить, но я заявила, что тогда уйду вместе с ним. И Эмма Константиновна тоже на мою сторону встала. Так первый год и продержались.

Слёзы подкатили к горлу и растворились.

- Отец умер… сердце. Та авария и ему обошлась дорого. Но он держался. А потом вот… потом ушёл. Я же жила. Как-то крутилась, вертелась… то одно, то другое… дети росли. Я почти всё время была с ними. На Тумилина меня уже и не хватало. Нет, он появлялся дома. И денег давал, точнее у меня была карточка, а откуда на ней что бралось, я и не вникала. Зачем?

- И когда всё изменилось?

Рагнар умеет задавать правильные вопросы. И жаль только, что мороженое закончилось.

- Когда… им было по пять, когда я поняла, что у Тумилина есть любовница. Точнее, я бы поняла и раньше, если бы дала себе труд задуматься, отчего ж он так редко дома бывает. И почему летает отдыхать без нас. Мне объяснял, что перезагружается. Что ему необходимы покой и одиночество. Я принимала… и да, я, пожалуй, была не самой лучшей женой. Но однажды его одиночество явилось к нам домой и заявило, что я должна отпустить мужа. Такое вот, классическое, что не стоит прикрываться детьми и так далее… признаться, я растерялась совершенно.

- А он?

- Он заявил, что она – дура. И это всё не серьёзно. Что все мужчины его положения имеют любовниц. Это нормально. Что это скорее вопрос статуса. И я должна проявить понимание. Я швырнула в него вазу. Не попала. Был скандал. Такой… тоже обыкновенный и уродливый. И я орала. Он орал… дети плакали. Закончилось всё приездом Эммы Константиновны. Она появилась и велела Тумилину заткнуться и решить вопрос с любовницей.

И он сразу замолчал.

Так вот… раз и всё. И кивнул. И ушёл. И…

- А меня она утешала. Успокаивала. Отпаивала своим фирменным чаем. И говорила, что понимает мою обиду, но и мне надо понять Тумилина. Я растворилась в детях. И перестала обращать внимание, что на мужа, что на себя. Я и вправду поправилась после родов. И фигура стала другой. И как-то всё некогда было заняться. Да и глупостью это казалось. Надо же отвезти их к врачу, логопеду, в центр реабилитации и на плавание. Какой спортзал? А она вот… как-то так вывернула, что я задумалась.

- Ведьма.

- Ну да… - Зинаида усмехнулась. – Она попросила простить его. Не разрушать семью. Подумать о детях, потому что он их любит. Пообещала повлиять… она единственный человек, который действительно мог на него повлиять. И я испугалась. Действительно испугалась, что останусь одна. Потому и приняла правила игры. Нет, тогда мне казалось, что я великодушно даю шанс, а на деле просто страх. Тумилин вернулся с цветами и подарками, мне и детям. Она отправила нас на отдых. К морю. И мы отдыхали. И… и мне даже в какой-то момент стало казаться, что всё снова как прежде. Как в той моей мечте… правда, порой случались стычки. Или даже не стычки? Как правильно назвать и не знаю. Вот он бросит пару слов, вроде вскользь, но обидных донельзя. И я промолчу. И тогда будет ещё… и снова. Не сразу, нет. А в конце я сорвусь, он же будет вздыхать, морщится и послушно, но неискренне, просить прощения. Даже обнимет, скажет, что это бывает, что нервы мои расшалились, что все мамаши такие… и я начинала чувствовать себя виноватой.

А ещё толстой, потому что каждый съеденный кусок, если не комментировался, то провожался взглядом. И выражение лица Тумилина делалось таким, обречённо тоскливым, что даже лист салата в горле застревал.

И эти чувства, вины и осознания собственного несовершенства, стали постоянными.

- Потом вернулись. Домой он стал возвращаться регулярно, но… вместе с тем я начала бояться этих возвращений. Мы постоянно сталкивались, и ссорились, и он как-то умудрялся выводить меня то на крик, то на слёзы. Скоро для этого и усилий не приходилось прикладывать. Я и сама стала понимать, что превращаюсь в истеричку. И в какой-то момент ясно поняла, что если останусь, то просто сойду с ума. По-настоящему. Тогда я и сбежала. Развалила крепкую семью. Так он сказал на суде.

И Зинаида помнит чувство стыда, охватившее её. Как будто она действительно была виновата. И немой вопрос в глазах судьи. Мол, чего тебе ещё надо-то? Богатый, красивый, не жадный.