Екатерина Насута – Громов: Хозяин теней (страница 83)
— Не, — мотнул головой Метелько. — Больше. Вихрастый в полынью провалился, когда рыбачить ходил, а с ним Никитка. Но тот выбрался, только застудился крепко. Его Евдокия Путятична сама пользовала, он и поправился. Ну как поправился, потом уже весною помер всё одно. После ещё из меньших двое с горячкою, быстренько отошли. Но новенькие, их и знать никто не знал.
Мы с Еремеем слушаем.
— Потом Сёмуха. Он с чахоткою и давно должен был бы. У Калитина грудница случилась, хотя… — Метелька тут призадумался. — У старухи, бабки моей, грудница была, так она и ходила еле-еле. Бывало, как вщемит, так только и может, что на лавке лежать и дыхать тяжко. А Сёмуха, он же ж сильный был, хотя и дурень. Но вот слёг…
— Как он выглядел?
— Так… обыкновенно, — Метелька явно не понял вопроса.
— Волосы какие? Глаза? Может, особенное что-то есть?
— Ну… обыкновенные волосы. Светлые. Как у всех. Рябой вот чутка… а! глаза! Точно! Глаза у него чёрные были! Все и смеялися, что его мамка, небось, с цыганом нагуляла! Или проклял кто…
— А ещё кто с чёрными глазами помирал?
— Ну… — Метелька задумался крепче. — Зимою… ещё был татарчонок… как звать — не знаю. Он всё сбегчи хотел, вот и сбёг. Да, тоже смех. Татрчонок, а светлый, белёный.
— Почему татарчонок тогда? — не понял я.
— Так по роже. Рожа у него чисто татарская, круглая. А волос светлый, глаз же тёмный, татарский. Небось, тоже нагулянный. Его в сарае нашли. Насмерть замёрз. И… и точно… еще вот… был… этот… запамятовал, как звать. Тихий такой. Из старшаков. Учился добре. И Евдокия Путятична ещё хлопотала, чтоб поступил… только у него не чёрные, темные просто, ну…
— Карие?
— Такие… коричневые. Так он тоже горло заболело, после жар… слёг и всё, отмучился в ночь.
— Интересно… — сказал Еремей. И, оглянувшись на больницу, велел:
— Тут стойте. Я скоро.
И ушёл.
Метелька стоял, правда, как-то бочком и на меня поглядывал со смесью страха и жалости.
— Это не падучая, — я первым решился заговорить с ним. — Тут люди мучаются. И тени слетаются. Я их… забрал. Мне с того силы прибывает…
— А… — Метелька заулыбался. — Слыхал… охотников так порой и зовут, но в иные места, которые не для бедных. В этакие разве что по службе им надобно захаживать. Тогда ладно. А то я прям весь. Пошёл тебя искать. А ты стоишь, в стену пялишься, а после затрясся весь, аккурат как при падучей! Я тогда перепужался. Еремея пошёл искать… а он весь в кровищи! И там мертвяки! И вовсе… жуть.
Метельку передёрнуло.
— На низу страшно… там это… ну… вроде как людей режут.
— Хирургия.
— Может, и оно, — Метелька обнял себя. — Но такой жути я не видывал… и стонуть, и кричать. Мамочки родныя…
Он перекрестился.
— Так бывает, — я честно хотел успокоить его, но как-то… меня бы кто успокоил. Надо же, а я ведь искренне верил, что нервы у меня стальные и в жизни я повидал столько всякого, что ничем-то более и не удивишь. — Если хочешь, я попрошу Еремея, чтоб он тебя сюда не брал.
— Чего? — Метелька разом насупился. — Я ж так сказал. Просто. Я… не боюсь!
— А я боюсь, — признался я. — Тут же… обычные люди. Как мы с тобой. И значит, мы с тобой тоже сюда попасть можем.
— Не дай бог, — Метелька снова перекрестился и вполне искренне.
А я мысленно повторил: не дай… бог или ещё кто. Но… лучше и вправду смерть, чем в этом мире калекой безногим жить.
А ещё сумеречник этот…
И если мы втроём так легко, на коленке буквально, выяснили, что его в людях влечёт, то… почему не выяснили остальные? Тот же Михаил Иванович? Или дело не в том, что не выяснили?
И не в том, что не знают, кто сумеречник.
А… в чём тогда?
[1] Кто не понял, тому настоятельно рекомендую прочитать «Крабат, или Легенды старой мельницы». Очень своеобразное творение.
Глава 32
Глава 32
Следующий день мы с Метелькой проспали и заутреннюю, и завтрак, и первые уроки. Оно-то понятно, что сами мы вернулись едва ли не перед рассветом, но почему наставники разрешили?
И батюшка Афанасий?
И прочие-то нас не рискнули будить. Зато Еремей, решивши, что мы уже довольно выспались, скинул с кровати парой пинков.
— Хватит разлёживаться, — сказал он. — У нас на сегодня большие планы.
Про завтрак и словом не обмолвился.
А мы что?
Поднялись и рысью умываться, поскольку к этому времени и я, и Метелька успели усвоить, что о педагогическом процессе у Еремея имеются собственные, весьма далёкие от соображений гуманности, представления.
Впрочем, не скажу, что был в обиде.
Проснувшийся было Савка снова попытался сделать вид, что его тут нет, но я сумел зацепиться. И там, в опустевшей умывальне, растирая дрожащее от холода тело — воду здесь грели редко и слабо — сказал:
— Прекращай.
Вслух сказал.
Благо, Метелька уже вышел.
— Я понимаю, что тебе тяжело. Но надо как-то взять себя в руки, что ли… собраться там. Я не знаю! Но это ж не дело! Ты не можешь прятаться вечность.
— Почему? — Савкино недоумение вялое, тягучее. — Я… не хочу.
— Чего ты не хочешь?
— Ничего не хочу. Отстань.
И вывернулся скользкою рыбиной, чтоб уйти в глубины то ли подсознания, то ли души. Твою же ж… и главное, я понимаю, что могу его оттуда выдернуть, выдавить.
А толку?
Допустим, заставлю занять тело, но я не способен заставить его жить. Никто не способен заставить человека жить. И вернувшийся Савка просто ляжет на кровать и не встанет, что бы там Еремей ни делал. А Еремею весьма скоро надоест возиться.
Или сочтёт, что всё, что и вправду помирает Савка.
И что тогда?
Хрень одна.
— Ты долго? — в умывальню заглянул Метелька. — Там это… Еремей ждёт. Сказал, чтоб на кухню шли.
Ага.
Ждал.
Аж заждался. На кухне было душно. Пылали раскалённые плиты, на которых в громадных чугунных сковородках, которых одному человек не поднять, что-то скворчало и шипело, и плевалось жиром. Пахло подгоревшим маслом, сдобой, кислым тестом. То и развалилось в громаднейшем чане сизою рыхлою кучей. Тесто приподняло крышку и явно собиралось бежать, но Зорька, которой бы за ним следить, не видела. Она стояла, скрестивши руки на груди, всем видом своим показывая несогласие с Еремеем. Он же, нависнув над Зорькой, склонился к самому её уху и что-то наговаривал.