Екатерина Насута – Громов. Хозяин теней 8 (страница 70)
— Боюсь вас разочаровать, — сказал Слышнев. — Но Романовы — тоже люди. И грешат ничуть не меньше остальных. Да, они получили дар. Но сам по себе дар — это ничто. Просто сила. И не следует ждать, что кого-то он сделает святее. Даже крылья не делают святее, кто бы там что ни говорил.
И плечами повёл, будто эти крылья ощущались даже сейчас.
— Я по-прежнему испытываю гнев. Иногда — ругаюсь. Могу пить или вот закурить…
Карп Евстратович протяжно вздохнул, покосившись на Николя.
— А вам не положено. Вам с вашим сердцем о курении и вовсе забыть следует! — влез Николя. И на обиженный взгляд добавил. — Да, даже по праздникам. Даже трубку. Даже очень хороший табак.
— Думаю, могу и многое иное, мою волю сила не ограничивает. Так и у Романовых. Свет даёт возможность закрывать прорывы, отпугивает тварей кромешных и очищает воздух и воду. Но люди — это не воздух и вода, люди сложнее. Так что и среди Романовых хватает личностей… скажем так, всяких. Добавьте, что грех — это то, что уже свершилось. Имеется разница между желанием убить ближнего своего и убийством. Так и тут. Он может желать занять трон, но пока не сделал ничего, чтобы навредить своим близким, греха по сути нет.
Ясно.
Детектор света работает в ограниченном диапазоне. А жаль.
— Другое дело, что я должен был бы почуять, если не Профессора, то тех, кто бывал в кромешном мире. Кто несет на себе его печать. Не говоря уже об участии в экспериментах с людьми и тенями…
И снова молчание. Главное, что мне уже даже не интересно, что он скажет. Глаза от усталости сами собой закрываются, без всяких там колыбельных.
А ведь…
В прошлой жизни мне случалось бессонницей маяться. Редко, конечно, но с возрастом бывало. Мысли там всякие лезли, не особо премудрые, скорее уж напрочь суетливые. Воспоминания просыпались, о которых никто не просил. А они вот всё одно.
И выпивка не помогала.
Теперь вот смогу и без выпивки.
Я моргнул и потряс головой.
— А вы ведь силу свою скрываете? Или сдерживаете? — с зевотой пришлось бороться. — Ну, чтобы там людей не напугать.
— Сдерживаю, — Алексей Михайлович улыбнулся. — Именно для того и сдерживаю. А ещё в свите есть и Охотники, теперь вон и Шуваловы, которым моя сила неприятна. Но свою они тоже прячут.
Ага.
— А если… если и те прячут? — я потёр глаза и встряхнулся. — Как-то вот… амулетики там, артефакты разные? Или ещё что. Но любая защита имеет предел. И если вы силушку свою на полную выжмете…
Я точно сбегу.
— Амулеты могут и не выдержать, — я всё-таки зевнул. — Извините.
— Время позднее, — согласился Слышнев и постучал пальцем по подбородку. — На полную… боюсь, это может быть опасно. Свет может причинять и боль.
— Молебен, — Михаил Иванович тоже поднялся. — Вас ведь давно приглашали принять участие.
По тому как скривился Алексей Михайлович, я понял, что приглашали и давно, и часто, и весьма настойчиво.
— Я не имею сана и не могу вести службу.
— А вы не ведите, — идея мне понравилась. — Вы это… приглашенным гостем выступите. Только надо собрать или всех… нет, всех никогда не соберешь… а вот по возможности чтоб как можно больше народу дворцового? И молебен этот. И там пусть тот, кто за главного…
— Савелий, — Татьяна закатила очи.
Ну что тут такого. Да не знаю я, как оно правильно. Не важно. И так ведь всё понятно.
— Пусть он скажет, что, мол, вы желаете благословить людей светом. Вроде как для профилактики. Ну, чтоб никакая кладбищенская погань не прицепилась, а? И вы войдёте и воссияете. А вы, Михаил Иванович, посмотрите, кому это сияние поперек горла встанет.
Или ещё чего случится.
А что-то, мнится мне, обязательно произойдёт.
— А ведь… правда, вряд ли получится сохранить всё в тайне, — Алексей Михайлович посмотрел на стену. И на меня. — Но и не надо… от нас ждут действия. И надо действовать. Иначе противник может насторожиться. А молебен… и свет… примитивно, прямо и глупо.
Ну вот, думаешь, думаешь.
Излагаешь планы. А потом слышишь, что примитивно и глупо. Прям обидно, да…
— А потому может сработать. Хотя и вряд ли так, как вы надеетесь. Но список тех, кто постарается избежать молебна, будет весьма полезен. Что ж, доску, пожалуйста, не убирайте. И хорошо бы, чтобы это вот всё… — он указал на кашу из имен, дат и отдельных слов. — Перенести на бумагу. А то доска, господа, это ненадёжно…
Глава 30
Глава 30
— Сав, а Сав… — меня трясли за ногу, за левую. Я дёрнулся, но избавиться от цепких пальцев Метельки оказалось не так и просто. — Сав, просыпайся. К нам директор.
Какой директор?
Откуда тут директор? И вообще, просыпаться было тяжело.
Вчера мы ещё пытались говорить.
И добавляли на доску, что имена, что факты.
Ту девушку-целительницу, с железной дороги, черты лица которой стерлись из памяти. И имя тоже исчезло, хотя я честно пытался. И Метелька вспоминал, как же её звали-то.
Целитель Шуваловых. И Демидовский туда же с очаровательной сиделкой.
Роберт, чтоб его… и девушки из подвала. Одоецкая. И дед её, которого я почему-то считал Одоецким, а он Вяземский. Хотя разница не так и видна.
Каравайцев и его машина.
Эразм Иннокентьевич и его машина. Оба этих имени никуда особо не вписывались, но тоже были частью мозаики. Просто с неопределенным местом.
Революционеры и их артефакты, смертельно опасные, пропитанные силой иного мира. Их куда приставить? Как?
Вот.
А когда мысли стали совсем вязкими, я уснул. Кажется, там в подвале и уснул. И потом помню сквозь сон, что меня несут. Тимоха? Точно. Идёт неспешно и о чём-то переговаривался с Мишкой.
А о чём?
— Сав, ну не дури. Проведать пришли. Пострадавших. Так что вид прими соответствующий, — на лицо шлёпнулась влажная тряпка.
— Чего…
— Умыться надо. Пока директор в палате у Шувалова. Спрашивает про самочувствие. И не один пришёл, с Георгием Константиновичем.
Чтоб, вот не те люди, которых я хотел бы видеть с утра.
— Вот, давай левый глазик открывайся, правый… — Метелька елозил тряпкой по лицу.
— А ты почему не в школе-то? — отбиваться получалось плохо.
— Так занятия отменили. Там расследуют. Происшествие.
— А, — тряпку я всё-таки отобрал, лицо протёр и не сдержал зевок. — Между прочим, больным полезен сон!
— Так то больным. А ты, когда спишь, на больного, уж извини, никак не тянешь. Больные и раненые не храпят!
— Я не храплю! — возмутился я и сел в кровати. Заскрипел матрац, провис. И Метелька тут же сунул под спину подушку.
— Слушай, — на свежую голову я вдруг сообразил, что мне вчера целый вечер покоя не давало. — А где Еремей-то?
А то у нас взрывы там, завалы и совет в подвале, на котором ему было, что сказать. Он же не появился.